Книга Искатель, 2012 №4, страница 32 – Александр Юдин, Варвара Клюева, Иван Белогорохов, и др.

Так среди постоянных участников наших новогодних вечеринок появился Вася — славный малый, который исполнял свои обязанности так деликатно и профессионально, так непринужденно вел себя в компании, что мы часто забывали о его «высокой миссии». Этим вечером Вася приехал в девять. Он заметно приуныл, узнав, что Лилька уже укатила на студенческий новогодний бал, но сразу утешился, когда ему сказали, что в два она вернется. С шутками и прибаутками мы вывернули перед ним карманы, Вася же с преувеличенно серьезным видом просканировал нас и квартиру, после чего включился в предпраздничную суету.

В половине одиннадцатого Фима ушел за Ксюшей и Ваней. Спящего Ваню уложили в квартире Анны Елисеевны, а саму Анну Елисеевну в кресле на колесах привезли к Варенцовым. В начале двенадцатого мы наконец расселись за столом и пустили по кругу большой рог с вином. Каждый, кому доставался рог, под веселые комментарии рассказывал, какими знаменательными событиями был отмечен для него уходящий год, отпивал глоток вина, кланялся на аплодисменты и передавал эстафету следующему. В разгар этого традиционного действа явился Первушин, расцеловался с дамами, пожал руки мужчинам, пробрался на свое место под Николаем Угодником и потребовал у Фимы рог — под тем предлогом, что пропустил свою очередь. Поскольку Фима с присущей ему основательностью уже минут двадцать перечислял свои достижения, все бодро зааплодировали, санкционируя передачу слова. Первушин выступил коротко и «по рассеянности» обошел Фиму, вручив рог Кате, которая сидела дальше. Благодаря этому присутствующие все-таки успели отдать дань минувшему году до того, как зазвенели куранты.

Катастрофа разразилась минут через пятнадцать после ликующих воплей «ура!», под которые мы сдвинули бокалы с шампанским. Что-то зашипело, свет замигал, потом погас вовсе. Грохот, звон разбитой посуды, крики, звук резко отодвигаемых стульев, Васин приказ «не двигаться!», треск радио-помех, абракадабра из цифр, которые Вася повторял в рацию как заведенный. Боюсь, не смогу восстановить, что за чем следовало. Помню пятно света, которое, покружив по скатерти, выхватило голову и плечи упавшего на стол Первушина, женский визг (кажется, Ксюшин), чей-то всхлип, недоуменный голос Фимы: «Как же это?», топот на лестничной площадке, вспыхнувший свет. И макушку Первушина со зловещим глянцем темной лужицы крови, скрывшей рану.

Откуда-то материализовался Васин коллега.

— Вот аптечка. Стерильные салфетки, перекись, бинты.

Вася с треском вскрыл пакеты, велел напарнику держать голову Первушина и ловко взялся за перевязку.

— Сами довезем или «скорую» вызвать? — спросил напарник.

— Сами, «скорой» до утра не дождешься. Все, понесли!

Из-за стола поднялась бледная до синевы Эмма.

— Мальчики, можно мы с Ильей тоже поедем? За вами, на своей машине.

«Мальчики» переглянулись. Напарник Васи собрался было возразить, но Вася его опередил:

— Ладно, но машину поведу я... Павел, поднимаем! Эмма Самсоновна, придерживайте его сзади за шею, только аккуратно, голову нельзя встряхивать. Пошли!

Они осторожно подняли Первушина, и процессия, замыкаемая Ильей, скрылась в прихожей.

Конец немой сцене, последовавшей за их уходом, положила Ксюша:

— Фима, не трогай! Она же в крови!

Я перевел взгляд на Фиму и увидел, что он разглядывает тыльную сторону рамы, в которую вместе с серебряным окладом была заключена рухнувшая на Первушина икона.