Онлайн книга «Искатель, 2012 №6»
|
— Я не знаю точно, как там сейчас, — произнес Гинзбург после минутного молчания, во время которого собеседники смотрели друг другу в глаза, пытаясь то ли проникнуть в мысли, то ли хотя бы понять, стоит ли продолжать разговор. — Недавно читал в Интернет-новостях: назначили нового начальника... запамятовал фамилию... с ним стало еще хуже: договоров почти нет, работы нет, зарплаты низкие, люди уходят... С «Энергии»! Ни за что не хотел бы вернуться. — «Грозы», — сказал Карпухин, — это совсем другая система. — И третье, — повысил голос Гинзбург. — Может, сейчас самое важное. Мы здесь десять лет. Маша устроилась, преподает математику в системе русских школ «Мофет», она с такой радостью работает, с таким умилением рассказывает вечером о своих учениках... Игорь, мой сын, окончил здесь школу, прошел армию, был в Ливане в девяностом, когда Барак выводил войска, его физиономию даже показывали в новостях, он сидел на танке... И в шестом году его призвали, когда была Вторая ливанская. Повоевать он не успел, Ольмерт как раз подписал мир... Вы не поймете, это такое ощущение... Сын окончил университет, женился, прекрасная у него жена, Юля. У меня внук — Аркаша... Гинзбург хлопнул ладонью по столу, отчего чашечки коротко зазвенели, а девушка за стойкой посмотрела на посетителей с немым вопросом. — Им всем здесь хорошо, понимаете? Они и не думают... И не поедут, о нынешней России у них очень плохое представление. Может, превратное, но так уж сложилось. Я могу их бросить? Карпухин покачал головой, не представляя, что ответить. — Могу, — неожиданно сказал Гинзбург. — Но для этого... Он замолчал, молчал и Карпухин, кофе давно остыл, пить эту бурду стало невозможно, да и не хотелось. — Вы не сказали ничего о себе, — произнес наконец Карпухин. — Вашей семье здесь хорошо. А вам? Гинзбург поднял чашечку, повертел в руке, девушка у стойки поняла этот жест по-своему, подошла и спросила: — Хотите что-нибудь еще? Карпухин вопроса не понял, догадался по интонации и, широко улыбнувшись, сначала покачал головой, а потом кивнул. Гинзбург сказал «спасибо, все в порядке», и эту фразу Карпухин понял, поскольку слова «тода» и «беседер» были первыми, которым его обучили еще в аэропорту, когда он искал свою сумку в длинной веренице проплывавших мимо баулов, чемоданов, рюкзаков и огромных коробок, в которых можно было спрятать в разобранном виде противоракетный комплекс СС-300. — А что мне... — сказал Гинзбург, когда девушка отошла. — Мне сейчас шестьдесят четыре. Три года до пенсии. Пенсия, как говорил Броневой в «Небесах обетованных», маленькая, но хорошая. Беспокоиться не о чем. Живи — не хочу. — Не хочу, — повторил Карпухин, почувствовав, что ключом ко всей произнесенной тираде были эти два слова. — Вы работаете? — Да, конечно, — кивнул Гинзбург. — Можно было бы, наверно, прожить и на пособие, но я не могу. Всю жизнь работал, со школы... Карпухин слушал молча и думал о том, что Гинзбург, конечно, прав: зачем ему возвращаться туда, где система, как он считает, давно развалилась, если здесь у него семья, все довольны, и сам он нашел, видимо, работу если не точно по специальности, то, во всяком случае, достаточно интересную, чтобы не торопиться на пенсию? С другой стороны, Карелин говорил о Гинзбурге: «романтик, для него ракета — не техническая система, а символ, смысл жизни, у него всегда были фонтаны идей, часто невыполнимых, но иногда таких, что приходилось на ходу менять технологию или даже основу конструкции, потому что это было ново, правильно и совершенно неожиданно». |