Книга Искатель, 2012 №2, страница 57 – Владимир Лебедев, Татьяна Косова

— В Грецию? — спросил Викентий Алексеевич.

— Ну, не до такой степени. Это слишком теплая страна. Я плохо переношу солнце, и мне нужна какая-то страна, где максимум двадцать — двадцать три. Кое-какие наметки уже есть. Не знаю, точно пока не могу сказать, но, во всяком случае, это будет Европа.

— Так ты уедешь?

— Разумеется, — с улыбкой отвечал Андрей, поглаживая шелковую шею Челси. — И, разумеется, я возьму тебя с собой.

— На какие шиши? — грустно поинтересовался Мажинский.

— На этот счет можешь не беспокоиться.

— Продолговатый! — не поверил его собеседник.

Викентий Алексеевич Мажинский не мог общаться с людьми, потому что обращался с родным языком настолько вольно, что мало кто это выдерживал. Ему нравились слова, и он, как дед Щукарь, использовал их почти исключительно по собственному усмотрению, а не по тому значению, которое можно отыскать в словаре. Он все время думал о них, они казались ему чудом, загадкой, и было страшно обидно, что никто не обращает на это внимания. Только шок от известия о том, что единственный друг собирается навсегда покинуть его и перебраться в Европу, мог заставить Мажинского реагировать более или менее нормально. Обычно он выбирал слово, какое приходило ему в голову и казалось подходящим, и, не мудрствуя лукаво, вставлял его в разговор, озадачивая слушателей. Он недолюбливал слова «да» и «нет», считая, что их слишком часто произносят, много чести; слова эти он заменял другими, желательно позвучнее, поярче. По его мнению, фонетического облика слова, интонации, выражения лица и жестов достаточно, чтобы собеседник — ведь не дурак же он! — понял, что ему хотят сказать.

Об употреблении правильной части речи Викентий Алексеевич тоже не сильно беспокоился. Когда Цейский дал понять, что возьмет все расходы на себя, он не мог ответить «Круто!», или «Здорово», или «Ни за что!», как сделал бы на его месте любой другой нормальный человек. Он счел по известным только ему причинам, что прилагательное «продолговатый» подходит здесь лучше, чем какое-то другое слово, и произнес именно его. Наречие подошло бы больше, но его это мало волновало. И Цейский, привыкший к такой манере разговора, понял чувства своего приятеля.

Несмотря на свои странные замашки, Мажинский прекрасно чувствовал русскую, речь и был большим ценителем слова. Он любил Пушкина, Лермонтова, Блока и Баратынского, часто перечитывал Есенина, Пастернака и Цветаеву и знал множество стихов наизусть.

— Переплавка, — бормотал он, перечитывая какой-нибудь шедевр. — Неистовый!

Его неизменно поражало, как великие поэты умудряются создавать такие чудеса из слов, используя их исключительно по прямому назначению.

Сейчас Мажинский мучился. Помимо вполне естественного горя от потери друга, он терзался еще и неизвестностью. Что теперь делать? Ну, с полицией все понятно, полиции он ничего не сказал. Да они его про наследство и не спрашивали, поинтересовались только, знает ли он вообще об этом проклятом наследстве, и он ясно ответил: «Бонбоньерка!» Следователь записывать этот ответ не стал, ну и ладно, ну и не больно-то хотелось. Наверное, они уже проверили и выяснили, что все абсолютно законно. И как быть дальше?

Может быть, Викентий Алексеевич и разговаривал не совсем обычным образом, но в остальном он был человеком, и ничто человеческое ему не было чуждо. Он хотел, чтобы убийцу друга наказали. Но при этом нарушить слово, данное Андрею Цейскому, не мог.