Книга Кричащая Башня знает, страница 98 – Любовь Минеева

— Отвезу тебя?

— Конечно.

Мы медленно идем к машине, хрустя подмерзшим к ночи снегом. Я чувствую, как мертвею – левую руку, потом бок окатывает холодом. По левую руку идет Ванька. Мы ничего не выяснили, не разобрались, я отвергла его мир, дав понять, что не хочу никаких объяснений. Теперь моя жизнь будет течь медленным серым потоком, ровным и предсказуемым, я превращусь в невзрачную замученную тетку вроде нашей соседки, буду прибухивать дешевым пивом и ругаться с теликом по вечерам. Или драться с пьяной матерью.

В машине тепло, видимо, он и правда сидел тут, пока меня не увидел. Потом пошел за мной и, возможно, спугнул того, кто прислал записку, заманил меня сюда. Возможно, этот кто-то скрылся в длинной кишке одного из этажей, притворившись, что идет навестить родителей. Или просто затаился где-то в темном углу подъезда. Я нащупываю жемчуг у себя в кармане.

— Когда этот мальчишка в шапке сказал про серую «Шкоду», – неожиданно начинаю я. Ванька на водительском кресле напрягается, убирает пальцы с ключа зажигания и поворачивается ко мне. – Я сразу поняла, что речь об этом Диме Суханкине. Нас Дашка познакомила, она с ним приезжала ко мне в ту ночь, когда Аринка умерла. Потом мы еще раз встретились у Авзаловых дома.

Про совместную поездку на похороны решаю промолчать.

— Он был на похоронах, в общем, всегда рядом с Дашкой. – Делаю паузу, чтоб эта мысль отложилась в сознании Ваньки. – Он вроде как друг семьи. Ну, мне не хотелось, чтоб вы с Максом наехали на него из-за меня, потом это дошло бы до Дашки и вылилось в какой-то глобальный звездец. Я решила сначала сама с ним спокойно поговорить, узнать, зачем эти слежки, шпионы и все такое.

— И что он сказал? – Голос Ваньки хриплый, словно слова даются ему нелегко.

Я пожимаю плечами – идиотский жест, прямой намек на уход от ответа!

— Сказал, что хочет разобраться во всем…

— В чем именно?

— В Аринкиной смерти и зачем она это сделала! – Я делаю вид, что раздражаюсь. Впрочем, бурная деятельность Суханкина и впрямь меня бесит, так что игра эмоций дается легко. – Вздумалось ему побыть детективом, понимаешь? Бред какой-то.

— Да, точно бред, – Ванька чуть заметно усмехается, – он и к Максу подходил с расспросами в духе «где вы были с пяти до девяти и кто может подтвердить ваше алиби».

— А Макс что?

— Послал подальше, ясное дело.

— Ну и правильно. Я тоже хотела, но из-за Дашки старалась не быть грубой, а просто спокойно объяснить…

Ванька не дает мне договорить:

— Он к тебе клеится?

— Что? – изображаю праведный гнев. – Нет, конечно! Даже если бы и пытался, ему ничего не светит.

— Хорошо, – улыбается Ванька. – Теперь ты будешь под моим присмотром. Увижу рядом хоть одного суханкина, сломаю ему не только зеркало.

Он прижимает меня к себе, целует – коротко и жадно, – но я все равно успеваю улететь куда-то за пределы сознания, отпускает и гладит по волосам.

— Никому тебя не отдам.

Звучит серьезно.

Он наконец отрывается от меня, устраивается за рулем поудобнее, поворачивает ключ, включает музыку, зажигает фары. Я откидываюсь на сиденье, чуть заметно вздохнув. Мир вокруг снова обретает очертания и краски. Понимаю, что весь этот вечер я проходила в вязких обманчивых сумерках, не видя ни дороги, ни будущего.

Ванька разворачивает машину, описывая фарами полукруг. Свет на несколько секунд выхватывает подножие Башни, и я успеваю заметить сутулую фигурку у заметно потускневшего «алтаря»: цветы поникли, щиты с надписями отсырели и обвисли, игрушки забрызганы грязью. Мелькает мысль, что ради Женечки никто не принес сюда цветов или свечек. Аринка будет всех затмевать даже после смерти. Фигурка в черной куртке – слишком тонкой для зимы – вдруг падает на колени, словно кто-то резко ударил ее по ногам, – машина описывает полукруг, и черная тень вот-вот исчезнет из конуса света. Я изворачиваюсь, пытаясь рассмотреть. Вернее, желая убедиться. Ну точно. У восточной стены Башни над забрызганным грязным снегом Аринкиным алтарем рыдает Эмка-художница.