Книга Кричащая Башня знает, страница 124 – Любовь Минеева

Ванька поворачивается:

— Мне пойти с тобой?

Я отрицательно качаю головой, он понимающе кивает и прижимает меня к себе. Я выхожу. Морозный воздух приятно щиплет за щеки. Сегодня солнечно.

Интересно, кто сегодня приходил. Может, Эмка помнила о дате своего кумира. На кладбище тихо, снег под подошвой сапог забавно поскрипывает, и мне вдруг становится спокойно и хорошо. Что страшного может случиться, когда Аринка спит здесь, среди сверкающего снега и чистого морозного воздуха, вдали от кучи проблем?

Погруженная в эти странные мысли, я не замечаю, как подхожу к могиле. Сначала я не решаюсь поднять глаза на ее фото, разглядываю цветы за черной оградой. Венки, что принесли в день похорон, уже слегка выцвели и покрылись снегом. Корзина свежих роз у подножия креста – верно, от Авзаловых. Рядом пышные лилии, тоже свежие, может, от Суханкина или от кого-то из родственников. Тут же лежат мягкие игрушки – те же мишки с сердцами в руках, словно перекочевавшие сюда прямо от восточной стены Башни. Очевидно, Эмка все же приходила.

Я знаю, что на фотографии, которая венчает крест, Аринка улыбается, слегка наклонив голову. Сквозь приоткрытые губки видны мелкие ровненькие зубы, она смотрит чуть исподлобья, словно кокетничает. Она любила эту фотографию.

Мой взгляд медленно ползет по ножке креста, но до фотографии так и не доходит.

Сначала я не понимаю, что это. В следующую секунду думаю – а зачем эту крошечную мягкую игрушку подвешивать на перекладину, если можно положить рядом с остальными? И наконец, до меня доходит: никакая это не мягкая игрушка. На кресте Аринкиной могилы висит дохлая крыса.

Грязно-белая, совсем не крошечная дохлая крыса слегка качается под собственным весом, привязанная за свою тонкую шею. Я даже вижу ее длинные усы и зубки, торчащие из приоткрытой пасти.

Наконец я прихожу в себя и шарахаюсь в сторону, потом поворачиваюсь к машине и истерично кричу:

— Ваня! Ваня!

Он выбегает в ту же секунду, я с разбегу врезаюсь в его грудь.

— Там… там… фу, мерзость, не хочу этого больше видеть!

Ванька отпускает меня, подходит к кресту – я слышу по скрипу шагов и не хочу оборачиваться, – секунду оценивает ситуацию и возвращается.

— Идем, садись-ка в машину. – Он берет меня под руку, и я покорно иду.

— Ты видел? Это же крыса висит? Настоящая?

Он кивает и продолжает тащить меня к машине.

— Что мы будем делать? Может, Дашке позвонить?

— Не надо, зачем их расстраивать! Все, садись и не выходи, поняла? Смотри вон в другую сторону.

Но я все равно наблюдаю за ним сквозь стекло с водительской стороны. Он возвращается к Аринкиной могиле, на ходу надевая перчатки. Обходит ограду, подходя как можно ближе к болтающейся на веревке крысе, я морщусь, как от противного лекарства, которое надо проглотить, но все равно смотрю. Ванька возится недолго, и я лишь на миг успеваю заметить метнувшийся в воздухе комок-трупик. Ванька тут же отворачивается и идет вглубь переулка – до первого мусорного бака. Я уже не могу ничего различить.

Мы уезжаем в молчании. Тихо играет его любимый британский рок, и я даже знаю название группы – уже начала различать. Это Placebo, Every me and every you. Мне нравится эта песня, и мне жаль, что теперь она будет ассоциироваться с этой ужасной поездкой на кладбище.