Книга Двенадцать королей Шарахая, страница 134 – Брэдли Бэлью

Чеде хотелось убежать, но она знала, что это просто страх. Страх всегда заставлял ее двигаться, действовать, а это все напоминало Ямы. В Ямах никогда нельзя показывать, что тебе страшно. Она отошла в толпу, поскользнувшись на свежем навозе, нырнула за телегу, спряталась в толпе других женщин, скрестив руки на груди и низко склонившись, чтобы спрятать окровавленный рукав.

Всадницы приближались. Вот проехала первая пара, еще одна… Чеда не смела поднять головы, но желание было так велико, что она засмотрелась на конские копыта и едва удержалась от того, чтобы взглянуть ближайшей Деве в лицо.

Поговаривали, что Девы ездят так медленно, чтобы заглядывать в чужие мысли, но Чеда в этом сомневалась. Если б они умели так делать, давно бы узнали о ее поездках в пустыню и работе на Османа. Впрочем, она редко попадалась им на глаза. А может, в хоре чужих мыслей они просто не слышали ее грешки.

Дыхание пустыни, вдруг теперь они почувствовали, что она здесь… Ее замутило так, что она чуть не схватилась за женщину, стоявшую впереди. Вдох, выдох… вот осталась последняя пара. Она ехала все медленнее и медленнее… пока не остановилась вовсе. Другие Девы остановились тоже, будто повинуясь незримому сигналу.

В полной тишине черная лошадь зазвенела сбруей, подходя ближе, застучали копыта по мостовой, будто кузнечные молоты.

Может, среди этих Дев есть та, с которой Чеда дралась в пустыне?

— Ты.

Чеда задрожала. Она не могла поднять голову, просто не могла…

— Эй, ты!

Но выбора не было. Нужно ответить, ведь если она не подчинится, Дева убьет ее на месте.

Чеда подняла голову.

Дева сидела в седле, прямая, как копье: в одной руке поводья, на поясе сабля. Руки, покрытые татуировкой из хны, да темные глаза – вот все, что выделялось среди черных одежд.

И взгляд ее подведенных сурьмой глаз был направлен не на Чеду, а на погонщика, стоявшего рядом. Страх исчез.

— За мной, – велела Дева. Погонщик поклонился.

— Повинуюсь воле Королей. – Вот и все, что он мог сказать. Едва не плача, он развернул повозку, расплескивая грязь из лужи, и последовал за Девой к Таурияту. Чеда снова смогла дышать. Улица оживилась, словно немедленно забыв о Девах. Нужно было идти дальше… и Чеда пошла, шаг за мучительным шагом, к огромному холму, с которого смотрели на город дворцы Королей. Она столкнулась с кем-то, и руку обожгло болью, словно ее в расплавленное золото опустили. И вдруг боль исчезла. Но от этого стало еще тревожнее.

Исчезли и звуки: кто-то заговорил с ней, но она не смогла разобрать слов. Улица, потемневшая после дождя, побелела вдруг, занялась ярким светом – Чеда могла разглядеть лишь очертания домов, повозок и людей, словно смотрела на теряющуюся вдалеке старую жизнь, стоя на пороге новой.

Кто-то коснулся ее спины и повел. Куда? Она понятия не имела. Ей только стало немного тревожно, потому что она ведь должна успеть куда-то, но куда и зачем…

Вот Айя прошла мимо, сияя ослепительно, как солнце.

— Мама? – позвала Чеда, но Айя только взглянула на нее испуганно и поспешила дальше.

Яркость улицы сменилась тьмой. Чеду усадили на стул, вокруг нависали какие-то полки, сотни и сотни маленьких шкафчиков. Она не могла понять, зачем кому-то столько, и от этого ей стало смешно. Кто-то заставил ее положить руку на стол и начал срезать бинты. Боль вернулась, тупая, ноющая. Рука под бинтами похожа была на странный, уродливый фрукт, темно-синяя, почти черная. Как сердцевинка цветка адишары.