Онлайн книга «Внук Персея. Книга первая. Мой дедушка — Истребитель»
|
— Эвоэ, Вакх! И в ответ из темноты: — Эван эвоэ! О, Вакх! На миг все замерло. Мужские голоса диссонансом вплелись в женский хор. От источника, от скал, от берега реки — отовсюду к вакханкам двинулись нагие фигуры. Атлеты, воспитанники палестр и гимнасиев, аргивские юноши были прекрасны. Как в закаленных телах не таится ни капли жира, так в душах юношей не пылала даже искра безумия. По собственной воле они славили Косматого в облике Вакха-Освободителя. Венки и гирлянды вместо змей, вино вместо пролитой крови; не бегство из постылых будней, но временный выход для очищения. Предмет и образ, плоть и символ смотрели друг на друга. — Эвоэ, Вакх! Мальчик вздрогнул от боли. Дед с такой силой прижимал его к себе, что еще чуть-чуть… Повинуясь тайному приказу, Амфитрион сдержал крик. Молчал и терпел, пока бронзовая воля Персея не обуздала порыв души, и хватка не ослабла. Сын Златого Дождя мог без волнений снести вопль земли и гнев неба. Но слышать, как юноши Аргоса поют в честь Косматого, видеть, как они пляшут во славу Косматого, поклоняются Косматому, как богу… Для Убийцы Горгоны это было слишком. Персей знал, на что идет, соглашаясь на план фессалийца. Но одно дело — знать, и совсем другое — увидеть воочию. Казалось, юношей рождает сама Нюкта-Ночь. Они являлись из мрака с тирсами в руках — славься, Дионис Дифирамб[74]! Свет факелов сражался с тьмой, отбирая у Ночи ее детей одного за другим. Блики огня играли на умащенных телах, лаская отвоеванную у мрака добычу — плоть и символ. Скрипнула тетива. Отряд Горгон ждал в тени другого утеса — дротики, копья, луки. Кефал раскручивал пращу, загодя прикинув расстояние и выбрав цель. Если хитрец-Меламп просчитался, если вакханки бросятся на аргивян — юноши не должны погибнуть. Пусть умрут женщины. Но аргивяне влились в танец, как Сикионский источник в воды Асопа. Визгливо ахнула дудка, и тимпаны, что гнали менад по горам, взвили смерчем призывный ритм; подчиняясь ему, вскинулись к звездным небесам тирсы-фаллосы, готовы извергнуть дар животворящего семени… Эвоэ, Вакх! Свет и тьма, ритм и мелодия, тело и душа — в рваном пламени факелов все слилось в единую круговерть дионисии. Гармония хаоса завораживала, тянула присоединиться, раствориться в действе, как соль в воде — и, утратив себя, стать частью целого. Женщины были безумны. Юноши — притворялись. Мальчик завис посередине. Пальцы деда клещами сжимали его плечо — единственное, что держало Амфитриона на грани. Что-то случилось со зрением. Безымянный бог-шутник крутнул реальность на гончарном круге, превращая в вазу, поворачивая к мальчику выпуклым, оливково-блестящим, женским боком. Черный лак ночи измазал все, кроме фигур. Те же налились краснотой глины — нет, живой раны! — и кончик птичьего пера ясно обозначил складки одежд и кожи, игру мускулов, гримасы лиц. Мелампа вихрем унесло от его спутников, распластав по вазе. Целитель, мужчина в годах, протягивал священный канфар[75], полный вина, Косматому в облике грациозного юноши. Оба были одеты в хитоны, пестрые, как луг весной. В руках Косматый держал тирс; Меламп — ветвь гранатового дерева. От них, хоронясь за колонну, увитую змеями и увенчанную треножником, ползла прочь синекожая женщина, чьи волосы — буря, а взгляд — бездна. В ее чертах, искаженных страхом, узнавалась Лисса — богиня безумия, рожденная из крови оскопленного Урана-Неба. Вокруг же ликовали сатиры, похожие на аргосских юношей, как родные братья; еще дальше начинался орнамент — волны, кудрявые барашки над пучиной, где дремлют чудовища… |