Онлайн книга «Внук Персея. Книга вторая. Сын хромого Алкея»
|
Скажи кто-нибудь Амфитриону, что в глубине души он отчаянно не хочет ехать в Тиринф, страшась разговора с отцом — сын Алкея без раздумий заехал бы доброхоту по зубам. — Ты чего? Взбесился?! Гий медлил вернуть треножник на место. — Сон, — буркнул Амфитрион. — Дурной. — Я тебя добудиться не мог. Решил за плечо потрясти… — Гий потрогал разбитую губу, скривился. — Ты меня чуть не пришиб. Здоровый, как титан… — Дрянь снилась. Извини. Амфитрион накинул хитон: и впрямь, хватит по дворцу голышом разгуливать. Заколол ткань двумя пряжками — золотыми львицами; препоясался ремнем из волчьей кожи. Одевался он медленно, стараясь за обыденным делом скрыть смущение. В ушах до сих пор звучало: «Небось, чужую землю бодрей защищал! За долю-то в добыче!..» — Зачем разбудил? — Ты в Тиринф собрался? «Тебе-то что за дело!» — едва не сорвалось с губ. Еще под впечатлением от дурацкого сна, Амфитрион с трудом удержался от грубости. Он покосился на Тритона — накрывшись овчиной, тирренец безмятежно дрых у порога. От Тритонова храпа дворец содрогался, как от землетрясения. Охранничек! И не спросишь: зачем пустил? Дурак дураком, а Гия Тритон знает издавна… — Надо отца проведать. — Не надо. Оставайся в Микенах. — Почему? — Во-первых, отцу ты ничем не поможешь… Увидев, как побледнел сын Алкея, Гий замахал руками: — Да нет, я в хорошем смысле! Лекари возле него днюют и ночуют. Будь спокоен, басилей ни в чем не нуждается. — Это было «во-первых». А «во-вторых»? — Понимаешь… — Гий замялся. — Басилей, он… Видеть никого не хочет. — Первый бой? Да, я понимаю. Произнес он это вслух, или только подумал? Свой первый бой Амфитрион запомнил навсегда. Его отряд наткнулся на телебоев волей случая. Перевалили через холм — и вот она, деревня, где вовсю идет грабеж. Визг свиней, крики; на дороге — два трупа. Мешаясь с пылью, кровь превратилась в бурую грязь. Внезапного нападения не получилось: их заметили. Амфитрион несся по склону, на бегу целя копьем в лицо рябого детины. Сейчас жало вонзится в щербатый оскал, высаживая оставшиеся зубы… Глухой лязг: копье скользнуло по щиту. Дальше были медь и бронза, дубленая кожа и голое тело. Жгучий пот; влажный хруст. Соль на губах. Глаза забрызгало горячим и липким. Мир оделся в пурпур. Все закончилось, а он еще рубил мечом проклятого телебоя, не замечая, что сражается с мертвецом. Рубил, колол, кромсал; отбросив меч, голыми руками вцепился в шею — убитым дышать ни к чему, а он, дурак, старался, давил, чувствуя, как костенеют пальцы… «Отец вдвое старше меня…» Он видел, как люди гибнут, не успев нанести удар. Ломаются, превращаясь в труху. Бегут, не разбирая дороги. Бросают оружие, закрыв лицо руками. Видел, как от страха первыми кидаются в бой — обращая врага в бегство. А за спиной ревут десятки товарищей, идя в атаку лишь потому, что больше всего на свете они боятся прослыть трусами. Но каково это — взяться за копье, прожив всю жизнь калекой? — Почему Птерелай не убил моего отца? — Не знаю, — смешался Гий. — Я должен… — Алкей не станет беседовать с тобой. — Прогонит взашей? Дурной сон был свеж, как рана. — Встретит, словно чужого. Будет молчать и глядеть мимо. Лекарь заверяет: это пройдет. Со временем. Оставайся в Микенах, ладно? Мы дадим тебе знать… |