Онлайн книга «Внук Персея. Книга вторая. Сын хромого Алкея»
|
— Я — Птерелай, сын Тафия! Низкий голос вожака распугал чаек в небе. — Кто вы такие?! — Алкей… — каждое слово давалось чудовищным усилием. — Сын Персея… — Алкей Персеид? Птерелай махнул рукой. Двое телебоев бегом кинулись распрягать лошадей. Сам же вожак решил было поднять колесницу — и лишь тут заметил, что его несостоявшийся убийца привязан к бортику. Гримаса изумления исказила черты Птерелая. Вернув самообладание, он стал возиться с ремнями. Освободив Алкея, он ощупал ноги тиринфского басилея с ловкостью воина, привыкшего к чужим ранам — и еще раз наморщил лоб, когда понял, что левая нога Персеида высохла не сейчас, и не в прошлом месяце. Прикосновение к здоровой, правой ноге вызвало у Алкея хриплый вопль. — Сломана, — сказал Птерелай. — Ничего, срастется… Легко, как ребенка, внук Посейдона поднял на руки внука Зевса. — Готовьте носилки, — велел он тиринфянам. — Отнесете раненого домой. Покоясь в мощной хватке Птерелая, Алкей видел свое копье. Оно торчало из лица кормчего — гномон солнечных часов смерти. Время отмеряется тенью, думал Алкей. Тень уходит в Аид, и начинается новое время. Алкей моргнул, и в его глазах угас блеск златой нити. Сознание милосердно оставило хромца, канув во мрак. — Вот и славно, — кивнул Птерелай. — Так проще. 11 …песок взрыт ногами и копытами. Бурые пятна крови. Опрокинутая колесница — левое колесо откатилось в сторону. Так уже было в детстве, в скальном лабиринте меж Тиринфом и Аргосом. Над трупами лошадей жужжат мухи — жирные, зеленые. И над телами людей — мухи. Мертвые глаза равнодушно уставились в небо, дотла сожженное солнцем. Сверху вопят чайки, мечтая о падали. Амфитрион знает, что спит, Амфитрион не имеет сил проснуться. Сон мешается с явью; вопреки очевидному, в груди тлеет уголек надежды — на этот раз все будет иначе. Он успеет, переломит судьбу: мертвецы останутся живы… Два тела на песке. Он снова опоздал. Сон выворачивается наизнанку. Исчезает Тритон — верная тень. Один ты, Амфитрион, против дюжины. Некому прикрыть спину. И еще — тела. Раньше они были позади. А теперь смотри — убитый лежит прямо перед тобой, в двух шагах, придавлен колесницей. Взгляни в лицо бедняге — и попробуй сдержать крик. — Отец?! Телебои подступают, закрываясь щитами. Кое-кто, прячась за строем товарищей, натягивает лук. Но ты не видишь врагов. Ты — камень. Ты — статуя. Ты — воплощение скорби. Рядом с отцом, раскинув руки, лежит Персей, Убийца Горгоны. — Как же так, дед? Мертвец молчит. — Медуза, гвардия Аргоса, вакханки… И какие-то морские разбойники? — Разбойники! — соглашается эхо. — Пираты! Строгий дед высматривает кого-то в небе. Своего отца? Олимпийца, который побоялся забрать сына с погребального костра? Может быть, здесь, во сне… — Пираты! Тревога! Знать бы, когда он успел выскочить в коридор. Голый, с мечом в руке, готовый разить — один на дюжину, на сотню! — к счастью, коридор оказался пуст. Амфитрион замер, прислушиваясь, и с опозданием сообразил, что сон кончился. Он в Микенах, во дворце дяди; он выскочил из гостевой комнаты, не помня себя — и хорошо, что никто не попался под горячую руку. Зарезал бы спросонья, и глазом не моргнул. — Пираты! К оружию! Пираты? В Микенах?! В гостях у дяди он бывал редко, и плохо помнил здешние лабиринты. Чужак мог бродить по дворцу, словно дитя в подземельях Крита, путаясь в кладовых, спальнях, ванных и жилых комнатах, преследуемый визгом женщин, возмущенных вторжением в гинекей — и молить богов о чудовище, которое прекратило бы его муки. Как встрепанный, Амфитрион кинулся на голос, мысленно взывая к Гермию Трикефалу[16]: не дай сбиться с пути! На поворотах, укреплены в розетках треножников, чадили светильники. Трещали фитили, воняло прогорклым жиром. Один светильник он едва не снес. Только пожара не хватало! По стенам, сложенным из необожженного кирпича, металась тень — съеживаясь до размеров карлика, упираясь макушкой в потолок. Тень силилась догнать хозяина. Казалось, за ним по пятам следует призрачный Тритон. Вослед Тритону-призраку, сыпля проклятиями, топал Тритон во плоти. Верный тирренец спал у порога, как пес, и сын Алкея сослепу хорошенько пнул его по ребрам. Хор воплей надвигался, катился навстречу штормовой волной. Сломя голову Амфитрион вылетел из-за угла — и пламя факелов полыхнуло в глаза. На миг ослепнув, он сбил с ног какого-то человека. Острый аор[17] молнией метнулся вперед, замер у кадыка. |