Онлайн книга «Золотой лук. Книга I. Если герой приходит»
|
Ага, как же! Тащитесь сонной черепахой? Ваше дело. — Давай, Гиппоной! — Хай! Хай! Сказать по правде, Исидор не догнал бы нас, даже если бы захотел. Перевернулся бы и шею сломал: себе и Каллимаху. Это у нас колесница, а почему? Мы — сыновья басилея. У Исидора телега: грузовая, двухколесная. И запряжены в нее не лошади, а мулы. Колеса цельные, поверх крест набит — тут не до гонок! Скрипу больше, чем скорости. Отцовы люди везли табунщикам припасы: муку, вино, соль. Еще всякое по мелочи, чего не добыть на выпасах или в лесу. Лепешки табунщики пекли сами. Сыр делали из кобыльего молока, сушили на солнце. Кашу варили. Охотой пробавлялись, били птиц, оленей. Я по охотничьей части был у них навроде Артемиды. Пустым из дубрав не возвращался, куропаток и дроздов из пращи валил. Только без муки лепешек не испечешь. Из съедобных корешков? Нет, эту дрянь вы сами пеките. Корешки — они в похлебке хороши. И вина в дубраве не сыскать. Мы давно свернули с накатанной дороги. Исидор? Какой Исидор? Отстал, скрылся из виду. Теперь колесница неслась по зеленой долине, самими богами предназначенной для скачек. Стадион? Кому он нужен, ваш стадион?! Нас потряхивало, но мы держались крепко — и вопили от восторга во все горло. Ветер в лицо! Свобода! Верхом, конечно, лучше. Но и на колеснице нестись без дороги, напрямик, тоже здо́рово! Впереди — месяц, а то и два привольной жизни. Рядом — табунщики да лошади. Никаких тебе скучных занятий, дворцовых правил, наставников с палками. Мне лошадиная жизнь только в радость. Делиад тоже проникся, кажется. Алкимен остался в городе, с отцом. Главк Эфирский все чаще призывал старшего сына к себе, проводя с ним немало времени. Учил управлению, наставлял в торговле, строительстве. Когда правитель вершил суд, Алкимен присутствовал. Случалось, разрешал споры, если они были не слишком сложными. Алкимен — не просто сын. Алкимен — наследник. Нас с Делиадом ждали свои города, но поменьше, в окрестностях Эфиры. Алкимен — воин. Мы — его меч и щит. Холмы, окаймлявшие долину, надвинулись, окружили нас, взяли в осаду. Казалось, мы въезжаем в горлышко лежащей на боку амфоры, во чреве которой разрослась сочная трава. Эй, гончар! Косорукий неумеха! Горло сузилось еще больше, вильнуло вправо, влево. Где табунщики? Где лошади? Почему никого не видно? Почему нас не встречают? — Эге-гей! Если не стук копыт, то уж наш клич, небось, было слышно отсюда до Олимпа. — Там! Смотри! В лощине у поворота рос старый, расколотый молнией вяз. Крона дерева цеплялась за крутой склон, уходивший вверх. Под вязом шевелились, ворочались, пытались встать на колени. Человек?! Я придержал коней. Остановил колесницу шагах в двадцати: мало ли, кто там? Вдруг ловушка? Наставник Поликрат предупреждал: разбойники любят оставлять такую приманку. Полезешь спасать, тут тебя и прихватят из засады. Человек под вязом дергался, мычал. Что это на нем? Веревки? Делиад спрыгнул наземь. — Осторожно! — крикнул я брату. — Это Фокион! Точно, Фокион! Связанный. Кляп во рту. Делиад присел на корточки рядом с несчастным. Вытащил кляп, достал нож, принялся резать путы. — Там! З-са дх-кх-кх… Фокион кашлял, плевался. Язык с трудом ворочался во рту, пересохшем от жары и скомканной тряпки. — За деревом! Фокх-кх-кхтий! Мил-кхатт… |