Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 91 – Генри Лайон Олди

Да смогу ли я вообще заснуть?!

Надо думать об Афине. Надо думать правильно. «Нечестивые мысли», — предупредил старец Полиид. Тоже мне, шутник! Старец он, значит. Мудрец он. Ага, как же! Я узнал благодетеля еще до того, как получил совет — когда завязал ему ремешок на сандалии и поглядел на него в упор.

Имя, природа, возраст.

Гермий, мой покровитель. Статуя возле гимнасия — намек в духе лукавого бога, вкупе с именем Полиид^[18]. Черты юноши-насмешника явственно проступали сквозь личину почтенного старца. Я сразу хотел назвать Гермия по имени, но прикусил язык. Если бог не хочет быть узнанным, пусть будет Полиидом, сыном Керана. На мне скверна, мне запретно обращаться к богам… А богам ко мне? По-видимому, тоже. Зевс, грозный отец Гермия, узнает — разгневается. Гермий рискует ради меня?! Не забыл, как думал я, неблагодарный; нарушил запрет, помог, подсказал, как обратить на себя внимание его могучей сестры.

Благодарю тебя, Податель Радости! А ведь я уже отчаялся…

Сердце пело впервые за много дней — да что там, месяцев! Если Гермий снизошел ко мне, презрев скверну, моя другая покровительница тоже не откажет в просьбе. Взываю с великим почтением, Дева! Услышь, снизойди…

Ухнула сова. Птица Афины, успел подумать я.

Добрый знак.

Я сидел на берегу.

Передо мной, свободная от тумана, расстилалась сверкающая водная гладь. Здесь трехтелый Герион, мой далекий, мой невозможный сын, показывал мне, как он умеет «печь лепешечки». Сейчас рядом со мной никого не было: ни Гериона, ни Каллирои.

Ни Хрисаора, как случалось в снах моего детства.

Я понимал, что сплю. В ином случае я мог бы предположить, что радуга вновь поменяла нас местами. Но разве заснуть на жертвеннике значит подвергнуть себя смертельной опасности? А может, смерть грозит Хрисаору? Смерть, природа которой неизвестна мне, но для великана она опасней всего на свете? Нет, чепуха. Оставим радугу в покое.

Сон, просто сон.

В руках я держал три куска золотой проволоки длиной в локоть. Руки действовали без моего участия: сплетали косичку, расплетали, вновь принимались плести. Они, мои руки, обрели свой собственный разум и цель. Когда косичка делалась единой, цельной, на воду падал туман. Я оглядывался назад, но великана, притворяющегося береговым утесом, нигде видно не было. Я помнил, что Хрисаора нет, а оглядывался потому что искал причину не смотреть на море, утопленное во мгле. Там, в седой зыбкой сердцевине, разгорался огонь пожара. Можно было подумать, что это опять, как в детстве, горит Лехейская гавань, только огромная, в полмира. Порт, корабли, люди. Что-то рушилось, эхо долетало до острова глухими отголосками. Даже отвернувшись, я слышал крики раненых, умирающих. Какие-то голоса были мне знакомы: Пирен, Делиад, Алкимен, отец, мама, Филоноя… Я ждал, что услышу голос дедушки, но Сизиф молчал.

Кричали живые, мертвые, но только не дедушка.

Торопясь, обжигая пальцы, я расплетал косичку. Крики стихали, туман расточался. Вода сверкала под солнцем. Сам того не желая, я начинал безумное плетенье заново. Будто чья-то злая воля владела мной, подзадоривала: «Проверь! На этот раз три куска сплетутся воедино — и ничего не случится! Никакого тумана, воплей, катастрофы…»

Я плел, расплетал, снова плел.