Книга Гибнущий мир, страница 94 – Карина Крылова, Александр Ситнов

Лестница заканчивалась другой длинной дорогой из крупных плит. Вдоль нее, рядом с небольшими, но очень аккуратными домиками с завешенными плотными портьерами входами, стояли стражники в броне и с копьями наготове. Царившую вокруг тишину нарушали лишь ее тихие шаги – Отис ступал бесшумно, как и всегда. Кое-где между домов мелькали каменные статуи воинов в доспехах. Они сражались со львами, друг с другом и с человекоподобными монстрами.

Здесь не росли фруктовые деревья, зато были пальмы и высокие фигурные кусты, посреди которых располагался невысокий фонтан. Вода в чашах переливалась и мелодично журчала, привлекая маленьких синих птиц. Усевшись на кромке, они пили или заигрывали друг с дружкой, и красивая песня разносилась вокруг.

Когда двери распахнулись и они вошли внутрь, их остановили стражники. Отис хмурился, изучая их взглядом, пока не показался их провожатый и не пригласил следовать за ним.

Одна комната сменялась другой, их передавали от слуги к слуге. Вдоль стен тянулись бархатные портьеры, подвязанные большими толстыми веревками. В одной из комнат в свете ламп Айрин заметила фреску – на ней была изображена долина с разветвляющейся рекой и летающими над ней птицами; с правой стороны полотна за горизонт уходили цветочные поля, а густой мрачный лес высился по левую сторону. Мазки передали пейзаж очень живо – казалось, что она смотрела в окно и птицы за ним могли вот-вот исчезнуть.

Перед фреской стояло обитое мягкой тканью деревянное кресло с высокой спинкой, заканчивающейся подголовьем с вырезанными зверями.

— Нравится эта фреска?

Только после того, как раздался глубокий голос, Айрин заметила, что в кресле кто-то сидит. Мужчина говорил спокойно и, казалось, обращался прямо к ней. Она в нерешительности посматривала на седую голову, не зная, стоит ли поддержать разговор.

— Нравится, лаэт, – осторожно ответила Айрин. Иногда промолчать считалось худшим оскорблением. – Я никогда не видела ничего подобного, птицы выглядят живыми.

Мужчина обернулся. Его лицо было сухим и узким, с жидкой, седой, аккуратно подстриженной бородой.

— Моя жена говорила так же. – Старик пристально посмотрел на Айрин. Он говорил неторопливо, но и в его голосе, и в позе чувствовалась властность. – Она приходила сюда, пока художник писал ее, на протяжении трех лет, и тихо смотрела. Ей было жаль его: он никак не мог примириться с мыслями, что работа всей его жизни не увидит света, а так и останется замурованной в этих стенах.

Айрин промолчала. На мгновение ей показалось, что старику не требовался собеседник.

— Я думаю, сейчас он мог бы изменить свое решение. Здесь у картины есть шанс сохраниться на многие годы в неизменной красоте, а значит, получить возможность быть увиденной многими и многими людьми. – Айрин старалась отвечать уверенно.

Старик задумался, вновь всматриваясь во фреску, прежде чем жилистыми руками опереться о колени и встать. Его накидка в лучах солнца заблестела, переливаясь фиолетовым.

— Может, и так. В любом случае он уже мертв, и мы никогда не узнаем, что он об этом всем думал, а других картин он не написал. Что для нас стало великим творением, для него оказалось невыносимыми муками посмертия, которые он не смог вынести.

Айрин ничего не ответила. Ее пальцы дрогнули, по спине пробежал холодок, пробирая до самых костей. На миг ей показалось, что она жаждет что-то или кого-то найти, но наваждение рассеялось, словно дым, как только старик вновь заговорил: