Книга Псы и чародеи. Книга 1, страница 70 – Наталья Резанова

Но она называла его «сыном», а «мальчиком» – никогда.

И голос, если вслушаться, даже измененный расстоянием, был мужской.

— Мальчик, это я, Киган! Ты помнишь меня.

Он не помнил. Да и какая теперь разница?

— Киган… аптекарь. Ты сказал, что лучше нам больше никогда не встречаться. Я понял потом, что ты имел в виду. Ан вот как оно получилось.

Дабар не ответил.

— Меня вызвали сюда… снадобья давать… тебе и девушке твоей. Чтоб вы не умерли до казни. Я готовил, а тебе велено было и сонного зелья в питье добавить, чтоб не буйствовал. Только ты и так бы не буйствовал, ты же болен, я еще тогда заметил.

Всего этого говорить не следовало. Киган понимал. Но угрюмый молодой человек, который помог ему доехать до Дробезы, когда-то искренне пожелал аптекарю добра. Он имел право знать.

— Твоя девушка жива, но ее казнят. Как и тебя. Я бы помог вам, но тогда казнят меня самого.

«Помочь» на языке Кигана означало «отравить». Убить без мучений. Будь он лекарем, он сумел бы сделать это незаметно. Но поставщик снадобий сразу попадет под подозрение.

Дабар, наконец, сумел разлепить спекшиеся губы.

— Спус… тись…

— Что?

Язык не слушался, пришлось повторить.

— Спустись… сюда…

Ему было все равно, кто там и что говорит. Главное, здесь кто-то есть. Живой. Если заманить его сюда, сломать шею старику он еще сумеет.

Каким-то образом Киган почувствовал опасность. Может, к старости обострилась подозрительность, может, еще что. И, какое бы сочувствие ни вызывал у него человек, обреченный на муки, проверять, верны ли его опасения, он не собирался.

Он усмехнулся – и странен был этот смешок в устах добродушного старика.

— Нет, мальчик. Стар я. И если ты умрешь до казни, я не буду к тому причастен. Но, сдается мне, ты не умрешь.

* * *

После первого допроса Кери Фиахра туда больше не ходил. Не то чтоб допросы женщин его очень шокировали. Всякого он повидал за свою жизнь. Да и мучили ее не так чтоб сильно, применяют меры и более действенные. Но в происходящем с самого начала было что-то неправильное. Фиахра не мог объяснить почему. Но с того момента, как Горонви потерял сознание, а потом потребовал выдать ему подругу палача, что-то пошло не так. Фиахра мог бы оправдать любую жестокость, любую подлость – если бы у нее имелось разумное обоснование. Здесь его не было. Не было, и все. А жестокость и подлость, которые нечем оправдать, вызывали у Фиахры отвращение. Непростительно в его возрасте и при его должности, но это было так.

Казнить бывшего душегуба, убившего княжеских солдат, необходимо. Тут вина налицо. Но в чем виновата его несчастная баба, Фиахра по-прежнему не понимал. Он даже не представлял, какое против нее выдвинут обвинение.

Ну, обвинить-то можно в чем угодно. В колдовстве. В пособничестве убийству. Не скажут же – причина в том, что магистру Горонви примерещилось, будто эта забитая бабенка – воплощенное зло. Вот пусть Горонви обвинение и выдвинет. «Без меня, господа мои». У Фиахры и без того достаточно забот, чтоб маяться чужой дурью.

Забот действительно было выше крыши. Рудник начал давать доход. И Фиахра должен был пустить его в оборот так – правильно, вы угадали, – чтоб это не привлекло общего внимания.

По счастью, одной из привилегий князей Дробезы, дававшей основание считаться государями, а не просто вассалами Лейры, было право чеканить собственную монету. Без этого было бы гораздо труднее. Но и при таких обстоятельствах появление большого количества новых дробов с высоким содержанием золота не осталось бы незамеченным финансовыми кругами. Следовательно, золото нужно было продавать, деньги – менять. Тяжело все это и хлопотно, но необходимо. В казну притекут и лейрские таласы, и гернийские кракены и серпенты, и прочая звонкая монета, имеющая хождение в цивилизованных странах, даже михальские астары, бывшие когда-то основным платежным средством на континенте, но с тех пор сильно обесценившиеся. Да хоть малики с Лунных островов! Острова варварские, зато деньги полноценные.