Книга Боец, страница 53 – Владимир Кощеев, Михаил Романов

Император нажал на кнопку селектора. Секретарем в его приемной была женщина средних лет. Достаточно красивая, чтобы украшать собой приемную его величества, и достаточно зрелая, чтобы не отчалить в незапланированный декрет, и достаточно умная, чтобы не покупаться на сомнительные комплименты лизоблюдов.

В общем, Ольга Анатольевна подобрала своему супругу говорящую записную книжку на свой вкус, но его величество работой Зои Константиновны был вполне доволен.

— Государь, – проговорила секретарь, – к вам князь Долгоруков.

— Что-то я не помню, чтобы приглашал его на беседу, – недовольно процедил Дмитрий Романов.

— Все так, государь. Но он в приемной. Воет, буянит. Глаза шальные.

Дмитрий Алексеевич недовольно цокнул. Послать к чертовой матери князя, конечно, можно. Но император – он же всем подданным как отец родной. Должен таковым быть, по крайней мере. Так что придется оказать милость главе древнего рода.

— Ладно, пускай, – разрешил государь. – Пусть своими шальными глазами на меня посмотрит. И кофейку подай, будь добра.

Император двумя кликами мышки свернул все документы с рабочего стола и откинулся в кресле, ожидая Долгорукова.

— Государь, я требую справедливости! – Князь не вошел – ворвался.

Выглядел он неважно. Тяжелое решение изгнать наследника из рода и дальнейшая его скоропостижная гибель состарили Долгорукова сразу лет на десять.

Дмитрий Алексеевич выразительно поднял брови:

— Требуешь? От меня? Ты?

Долгоруков замер в полушаге от стола, подавившись заготовленной тирадой.

— Ты кто такой вообще, чтобы от меня что-то требовать, Виталик? – продолжил тем же тоном император.

— Государь…

— Сядь.

Долгоруков остался стоять, смотря на правителя с нескрываемой ненавистью.

— Сядь или выйди вон, – раздраженно повторил император, и князю пришлось подчиниться.

Несколько секунд Долгоруков сверлил глазами императора, прежде чем тот заговорил.

— Горе твое я понимаю, – мягко произнес его величество. – И соболезную твоей утрате искренне. Нет страшнее наказания для отца, чем пережить своих детей.

Князь немного расслабился, а Дмитрий Романов прищурился:

— Но ты ведь глава рода, Виталик, – напомнил он вкрадчивым голосом. – Глава древнего, уважаемого рода. Как же так ты допустил, что вместо наследника у тебя выросла избалованная девица?

Глаза Долгорукова снова полыхнул гневом, но император не дал ему слова.

— Молчи, Виталик. Молчи, – велел он. – Это ты со своим лучшим другом Павликом будешь мне кости перемывать и говорить, какая же я сволочь бездушная, не даю придушить безродного пацаненка за то, что тот посмел отбиться от твоего сына. Мы-то с тобой прекрасно понимаем, что не убей твоего сына Мирный, до него бы дотянулся Меншиков. Он бы легко нашел ключик к сердцу избалованного мальчишки, росшего на его глазах. Нашел бы и начал на тебя давить. Не впрямую – но болезненно, чувствительно. Или, еще хуже, не отбился бы Мирный, и все – каждый бы вокруг знал, что Виталик Долгоруков воспитал не сына, а душегуба. Дениска-то и педагога походя убил, ничего у княжича не екнуло. И что бы мы тогда с тобой делали? Публичный суд, казнь? Рудники? И шепотки за спиной. За твоей, не за моей, заметь.

Долгоруков молчал. Лишь глаза выдавали все эмоции князя. Бешеные, злые, полные горя и отчаяния. Сын – он ведь все равно сын. Хоть хороший, хоть дурной. Своя кровь сильнее любых законов человеческих.