Книга Сквозь лед и пламя, страница 38 – Андрей Булычев

К 15 мая 1799 года Туринские стены были взяты авангардом, за французами оставалась лишь цитадель. Комендант крепости, генерал Фиорелла, ответил на предложение о сдаче дерзко: мол, очистите все предместья, не то стрелять начну и весь город развалю.

Ночью с 15 на 16 мая над городом действительно завыли бомбы. Жители пришли в отчаяние: красивые палаццо рушились, пыль застилала глаза. В небо поднимались языки пламени.

Егоров, наблюдавший этот пожар из окна ратуши, видел, как фельдмаршал диктует письмо коменданту. Суворов не шутил: он прямо пообещал Фиорелле выставить всех пленных и раненых французов под выстрелы их же пушек, если те не уймутся. Угроза подействовала как холодный душ. Комендант присмирел и дал слово не бить по городу, если русские не станут атаковать цитадель со стороны жилых кварталов.

— Человеколюбие – первый закон солдата! – заметил Суворов, принимая глубокую благодарность от городских властей.

17 мая Турин взорвался праздником. Утро началось с православного молебна, а после Александр Васильевич, облаченный в парадный мундир со всеми звездами, пересел в богатую карету. Эскорт из русских и австрийских генералов скакал вокруг неё по узким улочкам, а туринцы, теснясь на балконах, оглушительно кричали «Виват!».

Вечером город и вовсе превратился в сказку. У каждого дома горела иллюминация, огнями выписывая имя «SUVOROV». В театре, куда настойчиво позвали фельдмаршала, его встретили стоя, под гром оваций. Когда занавес поднялся, все увидели изваяние полководца в окружении лавровых венков и трофейных знамен. Старик прослезился, прижав руку к сердцу.

— Милость божья, – шептал он, кланяясь на все стороны. – Пётр Иванович, Алексей Петрович, гляди! Цветы-то… прямо как наши, как рязанские! Это они и вашей славе оду поют, вашим штыкам кланяются!

В эту ночь даже раненые из роты Бегова – Ткачев и Лубин, – перевязанные и обихоженные ротным лекарем, чувствовали: они здесь не просто солдаты, а освободители. Город дышал свободой, а французские пушки в цитадели молчали, покоренные не только свинцом, но и грозным словом великого старика^[10].

Грохот недавнего боя и яростная перестрелка у цитадели остались позади, сменившись праздничным гулом освобожденного города. В одном из просторных садов близ набережной, под сенью старых каштанов, рота Бегова наконец-то дождалась своей «виктории».

— Накатывай, ребята! – зычно скомандовал фельдфебель Милушкин, придерживая тяжелую ендову с казенным вином. – Сам Александр Васильевич за Турин кажному по большой чарке выставил, да наш Алексей Петрович от полковых щедрот ещё добавил. Пей, заслужили!

Егеря, сбросив запыленные кафтаны и оставшись в исподних рубахах, расположились прямо на траве. У костра, над которым уже закипал огромный медный котел с говядиной и чесноком, по-хозяйски устроился Южаков. Он неспешно точил нож о брусок, поглядывая на бурлящее мясное варево.

— Ну что, братцы, – подал голос Дорофеев, бережно принимая чарку из рук фельдфебеля, – дошли-таки, отдых. А помните, как на марше жарило? А как на стене припекло? Думал, там и останемся наверху. А Ваня-то, Ваня! Как жахнул своей «чугункой» в башню, так у меня до сих пор в ушах звон, будто в соборе на Пасху!

— Да уж, Южак парень не промах, – хохотнул Лыков, утирая усы ладонью. – Только камни уж больно сильно сыпались, я едва успел свою фузею полой прикрыть. Гляди, Ванюш, у тебя на рукаве дыра – никак, француз зацепил?