Онлайн книга «Расслоение»
|
— Федоров Степан Ильич. Прочитал я текст всплывший над картой. — Сорок семь лет, погиб в боях под Берлином. — Ты смотри-ка, геройский мужик, до самого Берлина дошёл! Далее следовала короткая справка откуда родом, где и сколько воевал. — Хм, старшина. Что! Полный кавалер ордена славы! Приглядевшись к мелкому но очень детализированому изображению вдруг понял, что вся грудь у Федорова была увешана медалями и орденами. — Блядь! Герой войны, стал моим рабом! Успокоившись, решил, что просто буду относится к нему по человечески. Мысленно потянулся к карте. — Призвать миньона. Да/нет Через мгновение виртуальная карта рассыпалась на полигоны, а в паре метров прямо на моём старом ковре появился крепкий мужчина с холодными настороженными глазами. Выглядел он точно также как и на карте, даже ППШ висящий за спиной имелся. Если не считать усов и цепкого взгляда ничего примечательного в мужчине не было, средний рост, средняя внешность, идеальный разведчик. Которым кстати он и служил с самого начала войны. Несколько мгновений мы непонятно почему бодались взглядами, пока Федоров, вдруг не вздрогнул и не отвёл глаза. Из справки, я помнил, что в первые же секунды появления, миньонам загружаются базовые знания о мире и языке хозяина. — Вот оно как! Пробормотал мужчина. — Стал быть на старости лет в холопы угодил! — Степан Ильич? Если честно я ожидал обвинений, криков, может быть даже небольшой истерики, но ничего не случилось. Федоров оказался на редкость спокойным и флегматичным человеком, он легко принял свою новую роль, возможно не без влияния системы. Так же не проявил ни малейшей враждебности в мою сторону. Я же некоторое время пребывал в состоянии слабого удивления. "Настоящий живой человек из виртуальной карты! Со своими мыслями желаниями и воспоминаниями из прошлой жизни"! Хотя были у меня кое-какие мыслишки о «своих мыслях и идеях», уж слишком спокойно воспринял Федоров всё происходящее, даже с учётом его врождённого флегматизма. "А не пошуровала ли в его голове система и на этот счёт. Поставила же она ему закладки на верность и прочее, почему бы тогда не поправить и мировоззрение? Остаток дня и часть ночи мы провели за разговорами. В какой-то момент я даже достал бутылку столичной, уже второй год одиноко собирающую пыль в шкафу среди никому ненужного родительского хрусталя. — Ты не думай, Владимирыч, я на тебя не в обиде! Всё-таки жить-то на белом свете всяко лучше, чем в сырой землице лежать. Я ведь знаешь как маятно помирал. Осколком мне прямо в живот, всё нутро в лоскуты! Сутки в подвале лежал, немчура артиллерию подтянули, и район как проклятые утюжили, носа не высунуть! Сначала-то ещё крепился, даже шутил, дескать рано вы меня, черти, хороните, хотя уже знал, что не жилец я. И товарищи мои знали. Степан Ильич замолчал, потемел лицом, погрузившись в неприятные воспоминания. — Помню, под конец Христом-богом просил, чтобы добили, живот огнём горел... Оборвав себя на полуслове, Федоров опрокинул в рот стопку с водкой, занюхал кусочком колбасы, а потом и забросил его в рот. — Что теперь старое вспоминать! И война та давно прошла, и страны той уж нет! Закончил немного грустно старшина. Невесело улыбнувшись, разгладил свои пожелтевшие от мохорки усы, произнёс: |