Книга Имя Твоё, страница 72 – Ася Богданович

Эта женщина — всё, что у меня осталось. И я не отступлюсь. Пусть кто хочет — называет это предательством. Мне всё равно. Я не предавал. Ни страну, ни долг, ни свою присягу. Я не бросал оружие. Я просто спасал одну жизнь — маленькую, хрупкую, никому не нужную. Жизнь, которая стала для меня всем.

Я поднялся со стула с холодной решимостью в каждой мысли. Этот день начнётся с чистого листа. Тщательно, до зеркальной гладкости, срезал остриём бритвы жёсткую щетину. Затем облачился в форму: лучшая шинель, сапоги, начищенные до болезненного блеска, фуражка с безупречно сидящей кокардой. Из зеркала на меня глядел собранный, безукоризненный в каждой мелочи офицер. Форма вермахта облегала моё тело как вторая кожа. Я был безупречен. Я останусь таким для своей страны.

Спустя полчаса я вышел во двор и направился к колодцу. Морозный воздух обжигал лёгкие, но я шёл твёрдой походкой, с наслаждением слушая, как под ногами похрустывал редкий снег — этот звук подстёгивал моё волнение.

Навстречу по узкой тропинке, вымощенной старым кирпичом наподобие брусчатки, торопливо шла Ирина. Завидев меня, она на миг замешкалась, замерла, потом оглянулась назад — возможно, в голове у неё мелькнула мысль развернуться и обойти длинным путём. Но я шёл решительно, и ей было уже не успеть. Тогда девушка опустила голову и прибавила шагу.

Когда мы почти поравнялись, я резко выкрикнул:

— Halt!2^[2]

Ирина замерла на месте, медленно опустила ведро на землю. Затем заговорила — тихо-тихо, хриплым, простуженным голосом, не поднимая на меня глаз:

— Простите, господин директор, что попалась на глаза. Здесь некуда было свернуть.

Только теперь я разглядел её как следует. На ней была лишь тонкая роба — никакой тёплой одежды. Голые руки покраснели от холода, пальцы побелели на суставах. На голове — хлопковый платок, не способный защитить от пронизывающего ветра. Всё её тело била мелкая, частая дрожь.

Я подошёл ближе, стараясь не смотреть ей в лицо, и спросил, глядя куда-то поверх плеча:

— Где зимняя одежда?

— Забрали в бараке, — она сглотнула, и голос её дрогнул. — Сказали, мне больше не надо.

Я старался говорить ровно, без единой нотки сочувствия:

— Ты заболела или просто замёрзла?

— Замёрзла, — прошептала она.

Несколько секунд я молчал, чувствуя, как бешено колотилось сердце. Её близость снова перехватывала дыхание. Медленно я протянул руку в перчатке, коснулся её плеча и повёл ладонью вниз по руке, ощущая под тонкой тканью каждую косточку, каждый выступающий сустав. Она не сопротивлялась, лишь взглянула на меня — глаза её казались подёрнутыми дымкой. Дышала она чаще обычного, и в ней чувствовалось волнение.

Я сделал это лишь затем, чтобы понять, насколько она исхудала, но, дойдя до её ладони, сжал пальцы — не в силах сдержать нахлынувших чувств. Ирина вскрикнула от боли — коротко, глухо. Развернув её ладонь, я увидел кровавые мозоли. В висках застучало. Машинально, не думая, я снял свои тёплые кожаные перчатки и протянул ей.

— Я не могу этого взять, — покачала она головой.

Я, разумеется, знал это.

— Придёшь ко мне сегодня, — произнёс я бесстрастно, переведя взгляд прямо на неё.

— Я не приду, — ответила она хрипло.

— Это приказ, — отрезал я, уже делая первый шаг прочь.

* * *

После нашего разговора первым делом я направился на склад. Заведующего на месте не оказалось. Вместо него — лишь кривоносый охранник, сонно развалившийся на шатком стуле у входа. Его китель был расстёгнут на верхнюю пуговицу, ремень неопрятно топорщился. Он посмотрел на меня мутными, ещё не проснувшимися глазами.