Онлайн книга «Имя Твоё»
|
Через двадцать минут конвейер заработал. Сначала раздался лязг, скрежет, какой-то невнятный хрип. А затем — ровный, привычный гул, и лента поползла: мерно, неумолимо, равнодушно. Я смотрел на неё, на эту бесконечную ленту, которая уносила куда-то снаряды. «Это же очень важно, — сказал я себе, пытаясь поверить в собственные слова. — Это не имеет ни малейшего смысла», — тут же отозвалось что-то изнутри. Я приказал всем, кроме Коэна, работать в ночную смену. Сказал это тихо, почти шёпотом, но никто даже не посмел моргнуть. А когда мы остались одни, я молча дал ему консервы и хлеб. * * * На перекличках я перестал появляться — чтобы не встречать Ирину. Впрочем, я и раньше посещал их редко. Никогда не любил этих бессмысленных экзекуций, хотя мы, немцы, славились именно этим. Стоять под дождём, глядя на дрожащих женщин, слушать, как Герц или какой-нибудь охранник срывал голос до хрипоты, выкрикивая номера, — в этом не было ровным счётом ничего от военного дела. Я находил себе другие занятия, а если их не было, просто сидел в своей комнате, уставившись в окно. Проверку завода переносили уже несколько раз, и я прекрасно понимал почему. Если к нам и вправду собиралось высшее начальство вермахта, то их приезд всё больше походил на прощальный визит к тяжелобольному. Положение на фронтах не было тайной ни для кого, а уж для Геринга — тем более. Сводки приходили каждый день: русские теснили нас на всех направлениях, и даже самый упрямый оптимист в комендатуре уже не верил в чудо. Становилось ясно: Польша была следующей. Геринг… Да, Геринга многие ненавидели, видя в нём причину катастрофического снабжения армии, окружённой под Сталинградом. Ему приписывали и многое другое — алчность, непомерную самоуверенность, а иные даже трусость. Лично я относился к Герингу спокойно, почти снисходительно: кто знает, как трудно было ему тогда сказать фюреру правду — что с Паулюсом и его армией пора прощаться. Легко судить со стороны, когда сам не сидишь в кресле, откуда каждое неосторожное слово может стоить тысяч жизней. Самого Геринга я ни разу не встречал. А вот Манштейна — да. Тот был у нас проездом, и я отдавал ему честь. Из всей верхушки вермахта я уважал Манштейна больше других — за его холодный, расчётливый ум, за великое умение планировать, за то, что он не поддавался панике даже в самые чёрные дни. За отсутствие маразматических национальных идей, которые в последнее время казались мне всё более абсурдными. И, если позволить себе нескромность, я и сам был в чём-то на него похож. Но вся проблема заключалась в том, что русские никогда не воевали по нашим планам. В их языке есть слово «смекалка» — оно означает остроту мысли, воплощённую в неожиданное, порой безумное решение. Вот этим они и славились. Если русские затихали — значит, их смекалка уже работала в поте лица, и скоро мы узнаем, какой сюрприз они для нас приготовили. И этот сюрприз часто был нам не по зубам. Воспоминания о войне нахлынули на меня внезапно, и я на мгновение снова увидел себя в своей части. Мы сидим на броне танка — я, Вебер, Линке, Бремер и тот молодой, чьего имени я уже не помню. Линке открывает банку тушёнки своей грязной, заскорузлой рукой, передаёт дальше. Бремер достаёт хлеб — чёрствый, крошащийся, но мы отламываем по куску и жуём, почти не чувствуя вкуса, потому что главное сейчас — не вкус. Главное — что мы вместе. Что мы живы. Что в эту минуту нас не обстреливают. Мы смеёмся над какой-то шуткой глупой, солдатской, смех этот кажется мне сейчас таким дорогим, таким настоящим… |