Книга Имя Твоё, страница 61 – Ася Богданович

— А что же она делает? — спросил он тихо.

— Показывает, из чего сделан человек на самом деле.

Он усмехнулся с горечью.

— Это очень точная мысль. Особенно в этой комнате.

Дениц развернулся ко мне всем корпусом, и его взгляд — опытный, проницательный — на мгновение задержался на моём лице, будто считывая каждую черту, каждую морщину, каждую тень под глазами.

— Он просто тебе завидует, — сказал Дениц.

— Кто? — спросил я, уже порядком набравшись, и сам удивился тому, как хмель размягчил мой голос, сделав его чужим, вялым.

— Маузер.

— Удивительное дело, — отозвался я, чувствуя, как уголок губ дёргался в слабой усмешке. — Даже я сам себе не завидую.

— Давай я провожу тебя, — произнёс Дениц, делая движение, чтобы встать.

— Не надо, — я поднялся на ноги. Мир качнулся, обретая новые, неверные очертания. — Я сам.

Я вышел из казармы, и ночной воздух ударил в лицо, выжигая остатки хмеля. Каждый шаг давался с трудом, но я упрямо шёл вперёд, отсчитывая шаги: десять, двадцать, тридцать…

Я рухнул на кровать прямо в мундире и сапогах, уткнувшись лицом в подушку, и простонал.

* * *

На следующий день я прибыл на завод уже после полудня. В своём кабинете я застал Коэна, спящим за столом. Его голова с седыми прядями, выбивавшимися из-под потрёпанной кепки, лежала на сложенных руках. Лицо, изборождённое морщинами, в этот миг было странно безмятежным.

Я грубо встряхнул его за плечо. Он поднялся с трудом, словно из глубоких вод, и его затуманенный взгляд медленно прояснился, натыкаясь на меня.

— Простите, господин директор... — прошептал он, в голосе его слышалось не столько раскаяние, сколько животный страх.

Меня передёрнуло от злости. Я молча вышел в коридор — там стоял охранник, здоровенный детина с пустым взглядом.

— Этому еврею — двадцать плетей, — бросил я ему.

Старик Коэн смотрел на меня огромными, по-детски влажными глазами, в которых плескался немой вопрос и мольба. Он, казалось, не понимал, не мог понять, за какое такое мгновенное, страшное преступление его теперь будут бить.

Еврей, видимо, надеялся, что я передумаю. Но я вышел, не глядя на него. Нужно было осмотреть цеха — и это оказалось кстати.

Я не хотел, чтобы у него возникло впечатление, будто мои недавние откровения сделали нас ближе. Пусть лучше помнит, кто здесь директор, а кто рабочий. Держать дистанцию будет правильно — и для него в том числе.

Проходя цехами, я видел, как заключённые избегают моего взгляда. Они растворялись в работе, становились невидимками — лишь бы не привлечь внимания.

Я подошёл к тому молодому еврею, которого недавно отобрал. Как я и предполагал, инженерное образование он себе приписал. Но с наладкой конвейера справлялся неплохо. Я понаблюдал за ним минут пятнадцать. Он украдкой, стремительно взглядывал на меня, руки его дрожали, пот катился со лба.

Подумать только — какие-то пятнадцать минут. А он, казалось, за это время успел бы Богу душу отдать. Я же за этот срок даже не успел как следует обдумать какую-то мелочь.

Вообще, время в лагере текло по-особенному. Порой часы растягивались в бесконечные дни, а дни сжимались до мгновений. Это размытое восприятие полностью зависело от событий, наполнявших наш день в этом герметичном мире.

Мне внезапно захотелось курить, и я вышел с завода.