Книга Имя Твоё, страница 34 – Ася Богданович

Русские, поверьте, тоже не были святыми. Никто не радовался, оказавшись в советском плену. Возможно, они были… более убеждёнными, что ли? Хотя это не совсем точное слово. Скорее упрямыми.

Вы скажете — моё сознание было промыто пропагандой Геббельса. Не стану спорить. Но задайтесь вопросом: остаётся ли на войне место для самоанализа, когда ты, охваченный единым порывом, покоряешь страну за страной, город за городом? Когда патриотический угар и вера в собственное величие наполняют тебя с ног до головы? Легко быть человеком, когда мир человечен. Испытание — остаться им, когда мир сошёл с ума. А когда тебе день за днём твердят, что ты — исключительный, часть исключительной нации? Любой поверит. И я верил. Не во всё, конечно. Но в то, что оправдывало мои поступки — или, вернее, их результативность, — да, верил.

«Оберст-лейтенант Герхард Рихтер». Для меня эти слова имели вес. Они значили, что я могу многое. Но, как выяснилось, далеко не всё. Не мог её заставить… И заставлять не хотелось. Ведь в конечном счёте — осознаёт это каждый или нет — мы все мечтаем, чтобы нас любили просто так. Без условий, без приказов, без игры в одолжение.

* * *

Променад с госпожой Гаудер по заводу и его окрестностям прошёл, вопреки моим опасениям, без видимых осложнений.

День выдался холодным и ветреным. Резкий запах химикатов смешивался со сладковатым амбре её духов, создавая тошнотворную смесь.

Безусловно, я чувствовал себя полнейшим идиотом, ведя под руку эту особу в роскошном манто по грязной промзоне. Её каблуки то и дело вязли в раскисшей земле, и она с брезгливой гримасой приподнимала подол. Мимо, сгорбившись, брели группы заключённых в потрёпанных робах. Их лица были пустыми и невыразительными, но мне повсюду чудились насмешливые взгляды — казалось, они усмехались мне в спину, едва мы проходили мимо.

Ирину в тот день я видел лишь мельком — её высокая фигура промелькнула в толпе у водонапорной башни и растворилась за углом здания. Весь день я провёл, ощущая на себе прилипчивый запах духов Эммы. К вечеру меня начало подташнивать — то ли от этого удушливого аромата, то ли от её манеры вилять бёдрами, будто мы гуляли по променаду в Баден-Висзее.

Когда в дверь моей комнаты постучался Дёниц, я с облегчением отвлёкся от этих неприятных мыслей. На его кителе блестели капли дождя, а в руках он сжимал свёрток из грубой ткани.

— Достал? — спросил я, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— Да, — Дёниц бросил короткий взгляд на свёрток у себя в руках. — Женский размер.

— Спасибо, Дёниц! — я ощутил странное облегчение. — Заходи, выпьем. Голова раскалывается после сегодняшнего цирка с госпожой Гаудер.

Он покачал головой, поправляя ремень с кобурой:

— Не могу, Герхард. Херц приказал ехать с Маузером — проверять «настроения» в городе.

— Настроения? — я горько усмехнулся. — Да, говорят, эти поляки научились не только читать, но и настраивать радио на волну Москвы…

Я положил свёрток на стол и вышел на улицу проводить Дёница.

В этот момент воздух над нами вздрогнул от нарастающего свиста. Мы инстинктивно рухнули на землю, вжавшись в грязь. Два советских истребителя с ревущими моторами пронеслись так низко, что я увидел потёртую краску на их фюзеляжах и отчётливые красные звёзды. Они не сбросили бомбы — вероятно, просто вели разведку. Встав на одно колено, я следил, как они летели вдоль бараков, и думал, как легко они могли бы всё здесь превратить в пыль.