Книга Имя Твоё, страница 143 – Ася Богданович

Ехали долго, с бесконечными пересадками. Составы шли медленно, пропуская все другие эшелоны.

До Мюнхена я добрался на переполненном пригородном поезде, больше похожем на трамвай. Люди в вагоне — измождённые, в поношенной одежде — молча расступались, узнавая в моём ватнике и опущенных глазах «того самого», вернувшегося. Никто не смотрел в глаза. Никто не спрашивал. Было тихо. Слышался лишь перестук колёс да тяжёлое дыхание пассажиров — они жались от меня, словно я нёс в себе чуму.

На вокзале в Мюнхене я стоял как столб, не зная, куда идти. Шум, гомон, суета — всё это обрушилось на меня после тюремной тишины, оглушая и вызывая панику. Люди бежали по своим делам, спешили к поездам. А я застыл посреди этого потока жизни, не понимая, как в него влиться. Дом находился километрах в тридцати от центра города. Последний отрезок пути.

Я решил пройти его пешком по разбитой дороге, мимо полуразрушенных ферм и зарастающих полей. Ноги, отвыкшие от долгой ходьбы, горели и подкашивались. Ватник стал тяжёлым и потным, натирал плечи, давил на спину. Но это физическое сражение было ничем по сравнению с тем, что творилось внутри.

С каждым шагом страх нарастал, сжимая горло. Я боялся не усталости, не дороги. Я боялся того, что найду в конце.

В голове крутились одни и те же мысли, заезженные, как испорченная пластинка: «Она не могла выжить. Что я буду делать, когда найду её мёртвой? Её высохшее тело. Как я это переживу?» Страшные картины рисовало воображение — одна чудовищнее другой, одна невыносимее другой.

Но ноги несли вперёд сами, подчиняясь слепому, животному инстинкту — вернуться в свой дом.

К раннему утру я добрался до леса. Ноги, казалось, отяжелели, как свинец, каждый шаг давался с трудом. Но я шёл, почти не чувствуя усталости — её теснила другая, более страшная тяжесть, сковавшая душу.

Я вышел на лесную дорогу, ведущую к дому моей бабушки. Она была всё той же, что и много лет назад: узкой, петляющей меж сосен. Я знал её с детства — помнил, как бегал по песку в сандалиях, которые смешно и задорно скрипели при каждом шаге. Тогда мне казалось, что этому скрипу не будет конца, что у дороги нет предела, как нет конца и моей собственной жизни. Всё тогда было впереди — бесконечно, многообещающе, словно сама эта дорога, уходящая за поворот, туда, где тепло, где стрекочут кузнечики и пахнет нагретой сосновой смолой, где ждут приключения…

Оставалось меньше километра. Всего несколько минут ходу.

Напряжение достигло предела и лопнуло. Я остановился. Нервы сдали, тело перестало слушаться, подкашиваясь под тяжестью ужаса. Я рухнул на колени в холодный, мёрзлый песок дороги. Рука судорожно потирала лицо, будто стараясь стереть с него маску, которую я носил все эти годы, — но под пальцами была только влажная, грязная, живая кожа.

«Господи, — прошептал я, и это слово вырвалось само, как последний вздох. — Я сейчас вспомню, как молиться…» Но слова, когда-то знакомые, застряли где-то на дне памяти, перекрытые годами иных, чудовищных молитв. Из глотки вырвалось только хриплое, детское: «Vater unser8^[8]… Dein Name9^[9]…» И всё. Больше ничего. Пустота.

Тогда я просто заговорил. Не молитвой, а воплем, идущим из самой глубины, где уже не было ни злобы, ни гордости, только голая, животная мольба.