Книга Имя Твоё, страница 106 – Ася Богданович

Сама Варшава встретила нас молчанием. Не мирным, а гнетущим, зловещим. Город-призрак. Целые кварталы лежали в руинах, словно гигантские могильные курганы. На уцелевших стенах — следы пуль и осколков, чёрные подпалины пожаров. Изредка мелькали фигуры — либо немецкие патрули, бряцающие оружием, либо местные жители, сгорбленные и быстрые, шныряющие между развалинами как тени. Они не смотрели на нашу машину. Их взгляды были устремлены в землю, в небо, куда угодно, лишь бы не встречаться с глазами немцев. Этот город не просто был оккупирован. Он был убит.

Нас провели в уцелевшее здание бывшего польского министерства, теперь занятое военной администрацией вермахта. Внутри пахло затхлостью и дезинфекцией. По мраморным лестницам сновали адъютанты, их шаги отдавались эхом в полупустых залах. Лифты не работали. Приёмная, которую занял Мильх, находилась на третьем этаже.

Ожидание в приёмной длилось недолго, но каждая минута тянулась, как час. Я сидел на жёстком деревянном стуле, глядя на портрет фюрера на стене.

Дверь открылась.

— Оберст-лейтенант, вас просят.

Кабинет был просторным, но аскетичным. За массивным столом сидел Эрхард Мильх. Он стал более сухим и суровым с момента нашей встречи в лагере. Рядом стоял незнакомый мне оберст из гестапо, с бесстрастным, как маска, лицом.

Я отчеканил приветствия, вскидывая руку.

Мильх ответил небрежным жестом, приглашая сесть. Его первый вопрос обрушился, как удар тесаком:

— Судя по вашим отчётам, — он взмахнул кипой документов, которые я сам и отправлял регулярно, — производство 250-килограммовых осколочно-фугасных бомб упало на восемнадцать процентов за последний месяц. Объяснитесь.

Так начался допрос. Не крик, не угрозы, а холодный, методичный разбор. Вопросы сыпались точные и неудобные: о качестве стали, о дефиците капсюлей-детонаторов, о задержках на линии сборки, о «недостаточной мотивации» рабочей силы. Мильх знал всё. Знал о замене тротила на менее стабильные смеси, знал о том, что каждый третий взрыватель проходил проверку с натяжкой.

— Я делаю, что могу, генерал. — Голос мой звучал сдавленно, но в нём прорывалось долго копившееся раздражение. — Знаете ли вы, что снабжение химикатами упало на шестьдесят процентов? Что мы неделями ждём вагонетки с тротилом, который не приходит? Скоро мы не сможем производить даже гвозди для ящиков!

— Так наладьте снабжение! — Мильх рявкнул, ударив плашмя ладонью по стопке отчётов. Бумаги взметнулись, рассыпаясь по деревянной столешнице. — Я не собираюсь выслушивать ваши россказни о логистике! На фронте гибнут солдаты из-за нехватки боеприпасов, а вы мне тут жалуетесь на вагонетки!

Жаркая волна гнева ударила в виски. Годы дисциплины дали трещину.

— Я работаю на этом заводе не так давно, но претензий к моей работе никогда не было! — я сделал шаг вперёд, забыв о дистанции. — А сейчас вы хотите повесить на меня то, что командование уже второй месяц не может обеспечить банальный подвоз? Я отчитываюсь за каждый грамм взрывчатки! Рабочая сила никуда не годится — заключённые дохнут, как мухи, по три-четыре человека в день! Они падают у станков от истощения, а новых привозят уже полумёртвыми! Как, интересно, я должен повышать эффективность?

В кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина. Мильх медленно поднял на меня глаза. В них не было ни гнева, ни удивления. Только холодное, безразличное презрение к тому, кто осмелился говорить о «ресурсах» как о чём-то большем, чем расходный материал.