Книга Конец партии, страница 8 – Мария Самтенко

— Ах, Михаил Александрович, вы, кажется, как-то совсем неприлично одеты! — выдыхаю я, уже не заботясь о прослушке. — Это, знаете… возмутительно!

— Сейчас, Оленька, тише, — шепчет светлость и ненадолго отстраняется, раздеваясь. — Это еще не все. Если они…

Директивы ясны: если нас вдруг решат шантажировать, на провокации не вестись. Светлость уверен, что такую вероятность нельзя исключать полностью. Как и то, что меня могут захотеть устранить.

Впрочем, в какой-то момент мне становится сложно сосредоточиться именно на словах — а не на том, где его руки и губы, и как это замечательно даже под «Князя Игоря».

И светлость уже сам путает слова, а потом и вовсе замолкает, сворачивая обсуждение и переходя к главному.

— Инструктаж закончен?

Короткий смешок, а потом светлость наклоняет меня и наконец-то оказывается внутри.

— Теперь… ах… молчи…

Я кусаю губы, но потом все равно вскрикиваю, когда становится особенно хорошо.

— Оленька, возможно, не следовало так увлекаться, — шепчет Степанов, обнимая меня чуть позже. — Вы все запомнили?

— Каждое слово, — я прижимаюсь к нему и добавляю. — Только не уверена, что смогу воспроизвести это, не краснея.

Следующие две недели мы со Степановым улаживаем семейные дела. Вся эта возня с наследством сама по себе достаточно утомительна, а когда дело происходит в чужой стране — втройне. А если это еще и Германия, где на типичную чиновничью бюрократию накладывается специфический национальный менталитет — все, туши свет.

Надо сказать, Степанов сначала вообще планировал от этого устраниться. Но оказалось, что Есении не хватает ни знания языка, ни компетенции в правовых вопросах, живущие в Мюнхене друзья тоже ни в чем не разбираются — или не хотят разбираться — и все это снова сваливают на Степанова. Так, кстати, получилось и с организацией похорон, но тут у светлости как раз большой опыт.

Все это время я кручусь возле светлости, оказывая ему моральную поддержку. Как только на горизонте появляется Есения, я тут же собираюсь и изображаю почтительную невестку. Увы! Старания проходят даром. Если Степанова она еще терпит, то мое присутствие слишком явно напоминает о тюремном заключении ее родного сына, Василия. В какой-то момент это едва не выливается в открытую конфронтацию. Я уже готовлюсь припоминать ей и набивающуюся в жены к светлости Софью, и заговор против царя, и, в особенности, последние фокусы с грелками, но конфликт гасит Степанов.

— Оленька, я очень ценю, что вы ни с кем не подрались и даже обошлось без дуэлей, — устало улыбается светлость. — Знаете, я почти готов бросить все и уехать. Но это низко.

Его принципы — это отдельная тема для разговора. Но я же не могу просто взять и сказать любимому человеку: «Михаил Александрович, вы ведете себя недостаточно подло! Могли бы уехать и не разбираться с долгами человека, который хотел вас женить! Вернее, убить».

И да, тут надо именно «разбираться». После смерти великого князя на Есению посыпался целых ворох расписок и просроченных обязательств. Светлость подозревает, что добрая половина жаждущих денег — обыкновенные аферисты, поэтому каждый долг он рассматривает индивидуально. Что-то оплачивает полностью, что-то — частично, кого-то отправляет судиться, а в особо запущенных случаях грозится вызвать полицию и сдать просителя туда за мошенничество. Одна радость — с каждым днем ручеек просителей иссякает.