Книга Конец партии, страница 30 – Мария Самтенко

Дальше — только воспоминания. Я тогда уже почти теряла сознание, и понимала с пятого на десятое. Кажется, они посмотрели наши документы. Убедились, что мы — не поляки, а русские. Увидели, что Степанов — чиновник, заместитель министра. Не по военному ведомству, мирный. Приказа начинать войну с Российской Империей не было, и его решили забрать с собой. Понимали, что

Меня посчитали мертвой. Хотели сделать контрольный в голову, как полякам, но Степанов убил стрелка электричеством. Светлость оглушили и… кажется, забрали с собой. Потому что здесь, в яме, его точно нет. А меня и польских таможенников побросали в грузовик и вывезли в лес. Яма неглубокая, и я смогу выбраться.

Только сначала посмотреть трупы — убедиться, что здесь только поляки. Что Степанова не убили позже. Раны болят, но плевать. Если он… если его…

Обошлось.

Теперь нужно вылезти и… мысли путаются. Край холодной земли осыпается под пальцами. Ужасно хочется пить. Я кое-как выползаю, опрокидываюсь на спину, в пушистый, еще легко тающий ноябрьский снежок, и отдаюсь этой белизне.

Чтобы доползти до Глайвица, у меня уходят сутки.

Почему снова Глайвиц? Все просто: я хотя бы знаю, как до него добраться. И еще там есть, у кого укрыться раненой, без документов и не с самым лучшим знанием языка. К тому же, по моим подсчетам, Гитлер вот-вот нападет на Польшу, поэтому идти в сторону Ратибора совсем неразумно.

Сначала я выбираюсь из леса, ориентируясь на шум шоссе. Потом пробираюсь вдоль него посадками, прячась при малейшем шуме. Долго идти, вернее, практически ползти на четырех костях не получается, кончаются силы, норовит открыться кровотечение, поэтому на каждые сто метров у меня передышка.

Кое-как добиравшись до Глайвица, падаю у ближайшего дома. Видимо, организм решает, что все, лимиты исчерпаны.

Меня подбирают местные — обычные мирные немцы. Гражданские. Лечат как могут, кормят, прячут в подвале. Надо сказать, довольно цивилизованном: в потолке горит тусклая электрическая лампочка, а я лежу на старом матрасе в окружении банок с компотами и соленьями.

Задним числом я понимаю, что приютившие меня сердобольные люди вполне могли бы сдать меня полицаям, но в моменте мне настолько плохо, что становится не до обдумывания. Дня три я точно валяюсь в состоянии «сдохни или умри», потом становится лучше.

За это время выясняется, что Германия таки напала на Польшу. Но никого это, конечно, не удивляет. Подобравшие меня Ганс с Мартой вообще считают, что паны поляки сами напросились, и переубеждать у меня их сил нет. Да и не слишком хочется устраивать политпросвещение людям, которые прячут меня, возможно, с риском для жизни!

Чуть-чуть оклемавшись и убедившись, что мне действительно хотят помочь, я прошу Ганса с Мартой связаться с нашими русскими эмигрантами — теми самыми, у которых мы жили со Степановым. Звать их опасно, и я пишу записку нейтрального содержания. И получаю такой же нейтральный ответ: ждите гостей.

Еще несколько дней уходит на ожидание. За это время мне удается более-менее оклематься, я даже начинаю потихоньку вставать и вылезать из подвала как призрак коммунизма. Оружие бы еще раздобыть!

Выздоровлению очень способствуют невеселые мысли насчет Степанова. Вот куда его могли увезти? И что хотят с ним сделать? Сдать в обменный фонд? Разыграть с его помощью какую-нибудь хитрую провокацию? А может, его и вовсе уже закопали? Где-нибудь на соседней полянке?