Книга Конец партии, страница 114 – Мария Самтенко

Единственное, что я все-таки спрашиваю, относится ли Георгий Николаевич к народовольцам. Очень мне интересно, действительно ли они стакнулись с нацистами. А если да, то как идеи спасения России от монархии соотносятся с планами Гитлера в отношении славян.

Удивительно, но я даже получаю относительно честный ответ: сам Георгий Николаевич к народовольцам не относится, но такие знакомые у него имеются. В прошлом веке такие идеи были в моде среди «просвещенных» слоев общества, но в двадцатом веке на одного идейного народовольца, радеющего о благе общества, приходятся двадцать, а то и тридцать «на зарплате». Такого процента как раз достаточно, чтобы втягивать во все это молодежь. Но с этим у них сейчас непросто из-за ужесточения государственной политики в отношении терроризма и из-за войны.

— А к светлости-то что они прицепились? К Степанову? — спрашиваю я, позабыв и про наручники, и про Гитлера. — Почему он так всем мешает? И этим, и тем! Я, может, с самого начала пытаюсь это понять!

Жаль, что сам Георгий Николаевич не забывает про то, кто из нас в плену. Но все-таки отвечает, неохотно, уклончиво: Степанов для Алексея Второго как Меньшиков для Петра Первого, только без клептомании. И не на виду, а в тени. Спокойный, незаметный и тихий, но мешающий уже тем, что многие хотели бы видеть на его месте своего человека. Отсюда и покушения со стороны народовольцев, и фокусы с мышьяком со стороны британской разведки.

Но сам секретарь Степанова никогда в этом не участвовал. Информацией он торговал, это да, но до последнего момента не соглашался причинить светлости физический вред.

— И… я сожалею, что так получилось с вами, княгиня, — осторожно добавляет Георгий Николаевич. — Мы с Михаилом Александровичем неплохо работали вместе. Но ничего уже не исправить. Я понимаю, куда вы клоните, но мой единственный шанс выжить — это убраться туда, где меня не найдут. Даже если мы прямо сейчас вернемся в Москву, Михаил Александрович не простит мне ни государственную измену, ни вас.

Вот тут я стискиваю зубы, чтобы не сказать, что никуда я не клоню! Намеки — это не мое, и договариваться с предателями — тоже!

Ужасно хочется высказать этому гаду, что именно я думаю о его манере предавать тех, кто ему доверяет, а потом отговариваться тем, что «не причинил им физического вреда». Но не выходит.

Пока я формулирую нецензурную речь, мы подъезжаем к немецкому посту — наших Георгий Николаевич старательно избегал — а потом машина останавливается, и мне завязывают глаза. Короткий разговор на немецком, потом пистолетное дуло упирается в бок, и нужно куда-то идти. В другую машину, кажется — мне под повязкой не видно.

Послушно перебираю ногами и думаю: как, интересно, фрицы рассчитаются с этим товарищем — золотом или свинцом?

Несколько дней проходят в дороге. Фрицы везут меня на машине, старательно огибая зону боевых действий и избегая мест, где могут бомбить союзники. В «серой зоне» границы между государствами смазаны, вопросом «а что это у вас за девица без документов» никто не задается.

То, что война пришла в Рейх, видно невооруженным глазом. Мне очень нравится эта метафора применительно к Второй мировой войне. Разница с моей прошлой поездкой в Германию ощущается даже несмотря на то, что я почти всю дорогу провожу с мешком на голове.