Книга Диагноз, страница 43 – Анюта Соколова

— Если мать хочет забрать ребёнка, её не смутят кулаки, — зло сказала я.

— Не знали вы Чокнутого Жана. Он запер двухлетнего сына в доме, а сам сел на пороге с винтовкой и коробкой патронов. Мол, кто сунется — пристрелю. Деревенские мужики к нему дважды подходили, так он Юдо́ прострелил ногу, а Пепи́ну чиркануло по щеке, шрам остался.

— А где же были полиция и Служба опеки?

— Служба опеки? В Нижних Дубках? — Агнес усмехнулась. — Янира, там в домах до сих пор наравне с иконами Спасителя в красном углу висят ярмарочные картинки с монаршей семьёй и лампадки лесным духам. Всем заправляет староста, а за правосудием извольте проехать километров сто сорок до Дерви́, ближайшего районного центра. Староста с Чокнутым Жаном связываться не велел, сказал: когда остынет, заберёте ребёнка по-тихому. Коммивояжёру же до зарезу надо было уезжать, мать и сказала: присмотрите за сыном, скоро за ним вернусь.

— Вернулась?

— Нет. Случилось что-то, наверное. Она хорошая девушка была, Эли́за Риден. Тери её фамилию взял, не отцовскую.

— Что хорошая девушка делала рядом с пьяницей и психопатом?

— В тридцать третьем году на войну с Лоданом Жан уходил нормальным парнем, вернулся с юной женой, свежим шрамом над ухом и целой коробкой медалей. Элиза родом с приграничья, вроде как Жан её спас. А сразу после возвращения он чудить начал: кричал ночами, спать без света боялся, палил в воздух. Дальше — чище: запил по-чёрному, жену начал поколачивать. Моя мама ей говорила: «Беги от него, хуже будет». Но Элиза уже с животом ходила, надеялась, что Жан ради ребёнка пить бросит и за ум возьмётся.

— И летом пойдёт снег, — я закусила губу.

Такие разные условия — и такие одинаковые судьбы. Затерянная в глуши деревенька Нижние Дубки — и приличный район в центре столицы Вилары. Только полиция в Сентаре гораздо ближе, поэтому синяки надо скрывать за длинными рукавами, а похмелье маскировать запахом одеколона.

— Агнес, сейчас ведь не средние века, когда детей до десяти лет даже в переписях не учитывали, мрут и мрут. Почему никто не взял ребёнка к себе?! Ведь этот ваш чокнутый и покалечить, и убить мог!

— Забирали, — она опустила голову. — И мы с мамой, и другие. Тери же всегда был хорошенький до невозможности, даже старостиха подумывала его усыновить. Когда Чокнутый Жан пил, то вообще забывал, что у него сын есть. А потом наступало просветление, он хватал Тери, тащил его к себе и орал, что это его мальчик и никому он его не отдаст.

— А как же он отдал его Гюставу?

— То ж Юсти, — Агнес довольно улыбнулась. — Он с бумагами приехал и с деньгами. Жан документы подписал, деньги получил и запил так, что о сыне напрочь забыл.

Она помрачнела:

— Не на пользу ему те деньги пошли. Через месяц Жан допился до чёртиков, свалился с крыши и сломал шею.

— Других родственников у Астера не было?

— Нет, — Агнес покачала головой. — У Жана родители умерли задолго до войны, а Элиза, как я говорила, откуда-то издалека, с севера. Оттого у Тери и глаза такие необычные — материнские. У нас голубой попроще, вон как у Жиля.

— Чего бы я никогда не подумала, так это того, что Астер Винсен Риден — сын деревенского пьяницы из богом забытых Нижних Дубков, — удивилась я. — Он кажется таким элегантным и утончённым.

— Юсти постарался, — сказала с гордостью Агнес, словно это была её личная заслуга. — Юсти ведь из знатного рода, королям родня. До революции его семья как сыр в масле каталась — и дома свои в столице, и поместья, и даже заводы. Только прадед подарил всё временщикам, сам отдал, представляете? Юсти шутит, что он родился «в каморке под крышей». Но в семнадцать он уже прилично зарабатывал и снимал квартиру на Преображенском проспекте, куда и привёз Тери.