Книга Замковый кризис-менеджер, страница 7 – Виктория Крафт

Обида на подруг, на весь мир, на саму себя клокотала где-то в груди, но не находила выхода. Катя: «Нас двое — я и Серёжа…» Ирка: «Ты же боевая, прорвёшься…» Они не злые. Просто они не могут. Но от этого не легче. Она опять осталась одна — как тогда, после смерти матери, как после пожара, как после предательства Олега. Только теперь на руках — беззащитный человечек, ради которого она обязана выжить.

Она утёрла слёзы рукавом и полезла в карман за платком. Пальцы наткнулись на плотную бумагу. Визитка. Она вытащила её и стала рассматривать в тусклом свете уличного фонаря. «Господин Элиас ван Дерр». «Требуется служанка». «Жильё, стол, жалованье». И эта странная приписка: «Думай, дитя. Путь открыт, пока сердце не очерствело». Странный старик с крючковатым носом. Его отрывистая речь. То, как он возник из ниоткуда и растворился во мраке, не проронив ни звука. Анна снова ощутила холодок, пробежавший по спине, — тот самый, что испытала на вокзале. И вместе с тем — отчаянная, безумная мысль: а что, если это шанс? Пусть он говорит как персонаж из викторианского романа, пусть исчезает, как призрак. Ей терять нечего. Совсем нечего.

Она прижала визитку к груди, закрыла глаза. Усталость навалилась свинцовым одеялом. Где-то далеко проехала машина, хлопнула дверь, залаяла собака. Но Анна уже не слышала. Холод сквера, жёсткая скамья, запах мокрой листвы — всё это начало таять, словно она погружалась в вязкую, непроглядную темноту. Последнее, что она почувствовала, — лёгкое покалывание в пальцах, сжимающих картон. А потом мир исчез.

Сознание возвращалось медленно, толчками, будто она всплывала из глубины тёмного омута. Сначала пришёл звук — далёкий, монотонный гул, похожий на ветер в печной трубе. Потом запах: камень, сырость, лёгкий аромат сухих трав и чего-то ещё, неуловимого, чужого. А затем — ощущение тепла. Её сын по-прежнему был у неё на руках. Она почувствовала его тельце, услышала ровное сопение и с облегчением выдохнула.

Анна открыла глаза.

Над головой нависал каменный свод — грубый, из тёмного, почти чёрного камня, с выступающими балками, которых она никогда прежде не видела. Свет просачивался откуда-то сбоку, слабый, желтоватый, и дрожал на стене, словно живой. Она лежала не на скамейке. Под ней была кровать — жёсткая, но вполне сносная, с соломенным тюфяком, застеленным грубой, но чистой тканью. Её собственная куртка исчезла. Вместо неё на плечах оказалось что-то мягкое, шерстяное — не то плащ, не то одеяло.

Она резко села, прижимая сына к себе. Голова закружилась, но Анна сжала зубы и огляделась. Комната была небольшой, полностью каменной — стены, пол, потолок. Ни обоев, ни краски, только голый камень, кое-где тронутый зеленоватым налётом. В углу стоял массивный деревянный шкаф с резными ручками, потемневший от времени. Рядом — колыбель. Настоящая плетёная колыбель на изогнутых полозьях, застеленная белыми пелёнками. Не подгузниками, не одноразовыми вкладышами, а самыми настоящими тканевыми пелёнками, сложенными аккуратной стопкой. Анна моргнула. Пелёнки. Кто в наше время пользуется пелёнками?

Она перевела взгляд на окно. Оно было странным — не прямоугольным, а округлённым сверху, словно арка, с частым переплётом из тёмного металла. Стекло в нём было мутное, неровное, с пузырьками воздуха — такое она видела только в краеведческом музее на экскурсии. За окном брезжил серый рассвет, и сквозь мутное стекло можно было разглядеть голые ветви деревьев и клочок неба — бледно-лилового, совсем не такого, как в её городе. Слишком чистого, слишком прозрачного, и облака плыли слишком быстро, подгоняемые невидимым ветром.