Книга Помещица, страница 202 – Алёна Цветкова

Дальше мы прошли мимо Алеши, который о чем-то спорил с купцом Елисеевым. И выглядел при этом не слишком довольным, как будто бы уже понял, что не прав и проиграл спор, но никак не мог смириться и принять свою неправоту. Впрочем, судя по снисходительной улыбке Александра Григорьевича, он прекрасно понимал юношеский максимализм моего брата.

Потом мы заметили Груню: она подсела к старому князю, который расположился в беседке, укрытой плющом. Он сидел в кресле, слегка откинувшись, но уже не выглядел таким бледным, как вчера. Груня что-то говорила ему — тихо, уверенно, жестикулируя с той особой грацией, которая у неё появлялась, когда она хотела произвести впечатление.

Я наблюдала издалека, как лицо князя меняется: сначала оно было напряжённым, словно он думал «всё пропало», потом взгляд смягчился, брови расправились, а губы тронула едва заметная улыбка — «всё будет хорошо». Он кивнул, что-то ответил, и Груня, довольная, похлопала его по руке.

— Что она ему сказала? — шёпотом спросил Борис.

— Не знаю, — улыбнулась я. — Но, кажется, Груня умеет находить подход к самым разным людям.

— Ты её научила?

— Скорее, она меня.

Мы снова пошли к гостям, останавливаясь то тут, то там.

Я чувствовала, как напряжение, сковывавшее меня с утра, постепенно уходит. Да, впереди ещё много работы: урожай, счета, переговоры, споры с чиновниками. Но сейчас, в этот миг, всё казалось правильным.

— Знаешь, — сказала я Борису, когда мы ненадолго отошли в сторону, — я вдруг поняла: всё действительно будет хорошо. Не идеально, не гладко, но правильно. Мы будем строить своё — не по старым правилам, а по тем, что считаем верными. И, может, именно это и нужно было Александру Илларионовичу увидеть: что мы не ломаем традиции, а наполняем их новым смыслом.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то же самое понимание.

— Да, — сказал он. — И я рад, что иду по этому пути с тобой.

Над садом плыли звуки музыки, смех гостей, аромат весенних цветов и свежего хлеба. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые оттенки, а в душе наконец-то воцарился покой.

25 октября 1917 года.

Мы с Борисом сидим на террасе нашего поместья — того самого, где когда-то решалась моя судьба. Вокруг накрытые столы, играет музыка, гуляют гости, приехавшие поздравить князя и княгиню с годовщиной бракосочетания. Тридцать шесть лет назад мне удалось убедить Александра Илларионовича перенести свадьбу на октябрь, чтобы я успела закончить с осенними работами в своём поместье.

Со стороны могло показаться, что ничего не изменилось за эти годы — только мы с Борисом немного постарели. Но я знаю: изменилось многое.

Я окинула взглядом сад и невольно улыбнулась. Среди золотых лип резвились наши с Сашей внуки — шумная стайка Бехтеревых, Васильчиковых и Ульяновых.

Нашему старшему, Николаю, уже перевалило за тридцать пять, и сегодня он принимал поздравления не только как наш сын, но и как депутат Государственной думы шестого созыва, выигравший выборы.

Воспоминания нахлынули волной. Я вспомнила далёкий девяносто первый год, когда мой свёкор, старый князь Васильчиков, вместе с Бунге Николаем Христиановичем и Ильёй Николаевичем Ульяновым, который с подачи профессора стал министром народного просвещения, буквально вырывали у истории право на этот парламент. Тогда это казалось дерзким экспериментом, почти безумием, которое восприняли в штыки многие дворяне. А сейчас их сыновья и внуки за эти кресла в Таврическом дворце сражались на выборах так же азартно, как раньше на дуэлях.