Книга На краю звездопада, страница 28 – Наталья Чернышева

Но я стояла неподвижно и смотрела сквозь окно на снег, так и не сумевший набрать должной крепости. Он падал и падал, падал и таял, косые струи переливались в тревожном оранжевом свете фонарей. Ливневой снег, вспомнилось название. Можно выйти наружу, и он умоёт лицо как проливной дождь.

Уходить не хотелось. Ничего не хотелось. Потому что я думала о маме.

Она любила меня. По своему, как могла и как умела. Всегда возвращалась сюда, в наш дом, ко мне. Я знала, что ко мне. Сам дом не вызывал у неё каких-то особенных чувств. Её дом был там, где люди. Равные ей. Где-то в Просторе, на боевых кораблях, которыми она командовала. Она возвращалась и приносила с собой звёздный ветер, напоенный свирепыми битвами и пылью сгоревших солнц. Где-то там, на лезвии мира, пылало пламя далёких войн. И ни одна из них не докатывалась до Аркадии, потому что на их пути вставала моя мама.

Косые струи мокрого снега сложились на миг в её образ. Суровое лицо, пронзительный взгляд, короткие волосы, руки на поясе.

Жалела ли я о том, что не могла повторить мамин путь?

Струи ливневого снега то расходились, то вновь сходились, образуя мамину фигуру в броне, но без шлема. Вот вьются на ветру короткие волосы, и в них – огонь, призрачный, невидимый, чёрно-белый, как метельный вечер. Когда я была маленькой – чётко вспомнилось – я очень боялась такого огня. Подниму, помню, руку, поднесу к глазам, а пальцы в огне. И всё вокруг в огне, горит и не сгорает, ух, страшно-то как. Если включить свет, огонь пропадёт, затаится до поры, а потом снова вспыхнет.

Но тогда было детство, совсем маленький возраст, а сейчас-то что, чего мне бояться? Ведь это моя мама, она любит меня, и я люблю её.

Снег растворился в темноте позднего вечера, видно, заряд прошёл. Теперь накрапывал просто дождь, осенний, моросящий. И никаких фигур в нём мне больше не казалось, ушёл и страх, так же внезапно, как и появился.

Утро выдалось сырым, ненастным и ветреным, снова срывался снег. Мне не понравился подогрев дорожек, и я взялась с помощью управляющей нейросети дома тестировать систему. Провозилась долго, зато смутные ощущения неправильности отлились в список замены деталей и заявку технической службе города не только на обслуживание тёплых дорожек, но и вообще по системе обогрева в целом.

Сае почувствовал себя значительно лучше, видно, лечение доктора Дженкинса помогло. Я сварила кофе нам обоим, и мы сидели на веранде, смотрели, как снова начался дождь и молчали.

Мне нравилось наше молчание. Оно было каким-то объёмным, что ли. Правильным. Зачем расспрашивать и лезть в души друг к другу с абордажными крючьями, когда можно просто молча сидеть рядом, отдавать своё тепло и чувствовать его тепло в ответ. Мне даже захотелось нарисовать такое молчание. И, чуть погодя, оно отлилось в картину: два силуэта в полумраке веранды, а снаружи мягко сыплет мокрый снег, звёздами растекающийся по лужам, оранжевым от света уличных фонарей…

Выставка для меня – сущее мучение. Каждая картина, даже самая неудачная – часть меня, часть моей души, и отдавать её в чужие руки… Я смирилась, за долгие годы. Я очень хорошо понимаю, что дом не резиновый, и собирать в нём старые, застывшие, картины, – идея неправильная и даже глупая. Но вот не люблю я выставки эти. Глаза б мои не видели, хотя моё участие в них минимально…