Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 58 – Анна Грей

Нежность.

Девочка лет четырёх — подошла к Лёхе сама. Молча, с серьёзным лицом. Стояла и смотрела на коляску. Потом — на него. Потом — снова на коляску.

— Дядь, а зачем тебе колёса?

Лёха наклонился к ней. Ухмыльнулся.

— Чтобы ездить быстрее тебя. Хочешь — покатаю?

Девочка кивнула. Лёха посадил её на колени — аккуратно, одной рукой, другой придерживая подлокотник, — и покатил по залу, объезжая столы, и девочка визжала, и Лёха рычал «ррр, поворот!», и зал — смеялся, и в этом смехе — жизнь, которая пробивается через что угодно. Через бетон, через песок, через отсутствие ног. Через всё.

Виктор Степанович — во главе стола. Без трубки (в помещении не курил), в костюме (впервые за год), с бокалом сока. Встал. Зал — затих. Мгновенно, по-военному.

— Ребята.

Голос — тихий, ровный. И от этой тишины голоса зал замолчал ещё глубже, потому что тихий голос — слышнее громкого, и Виктор Степанович это знал лучше, чем кто бы то ни было.

— Я не умею говорить тосты. Я — старый вояка, и единственный тост, который знаю, — «за тех, кто не вернулся». Но сегодня — другой. Сегодня — за тех, кто вернулся. За вас. За то, что вы — здесь. За то, что пришли, хотя могли не прийти. За то, что каждый из вас — вернулся. Не с войны — к жизни.

Пауза. Он обвёл зал взглядом — медленно, как командир обводит строй: каждого — в глаза, каждому — секунду.

— И за тех, кто помог вернуться. За жён. За матерей. За врачей. За мозгоправов наших, — посмотрел на Марину, и Марина — покраснела, и зал — засмеялся, тепло. — За всех, кто не отвернулся. С Новым годом.

Тишина. Секунда.

И потом — кто-то стукнул бокалом о стол. Другой. Третий. Зал загудел — не аплодисменты, а отклик. Мужской, негромкий. Услышал. Принял. С тобой.

Двор. Полночь. Фейерверки — за забором, город.

Мы вышли — ветераны, жёны, дети, Лёха в коляске, Миша (в Лёхиной шапке — отдал, потому что «мне жарко, мелкий, забирай»), Марина, я. Холод — декабрьский, настоящий: сухой, колючий мороз, снег хрустел, небо — чёрное, без звёзд, и в этом чёрном — ожидание.

Первый залп.

Тело — мгновенно. Боевой режим: мышцы натянуты, челюсть сжата, дыхание задержано. Хлопок — громкий, резкий, и за ним — ещё один, и ещё. Фейерверк, не выстрел. Фейерверк. Не выстрел. Мозг знал. Тело — не верило. Тело помнило другие хлопки, другое небо, другой огонь.

Второй залп — и плечи поднялись, и руки — обе, живая и протез — прижались к телу, и мир — качнулся, на полсекунды, между здесь и там.

Марина — рядом. Не обняла, не схватила, не произнесла «ты здесь, ты в безопасности». Взяла мою руку. Правую. Живую. Сжала — коротко, точно.

И не отпустила.

Третий залп — и я дышал. Считал. Пять вещей, которые вижу: снег — белый, чистый, на асфальте. Фонарь — рыжий, тот самый, починенный. Её лицо — рядом, в отсветах, розовое, золотое, белое — меняющееся с каждым залпом. Миша — в стороне, в красной шапке, с помпоном. Огоньки — в чёрном небе, рассыпающиеся, как искры от костра, и гаснущие, и новые, и гаснущие.

Четыре, которые слышу: её дыхание. Смех за спиной — чей-то. Хруст снега под чьими-то ботинками. И тишину между хлопками — полсекунда, в которую вмещается вся разница между войной и миром.

Три, которые чувствую: её руку в моей — тёплую, маленькую, с короткими ногтями, с ванильным кремом. Холод на щеках. И под ногами — землю. Твёрдую. Московскую. Не песок.