Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 15 – Анна Грей

— Каждый день. Оба.

— Зачем оба? Мой — не ваш.

— Он стоит на моём подоконнике. Значит — мой тоже.

Я вышел. Спустился. На крыльце — Лёха, как всегда: коляска, сигарета, шапка.

Но сегодня — не один. Рядом с ним, на скамейке у ограды, сидел парень. Молодой, лет двадцати четырёх, в наушниках, в чёрной куртке с капюшоном, который был надвинут так низко, что лица почти не видно. Руки — на коленях, пальцы — на телефоне, но экран — чёрный. Не листал. Не набирал. Просто — держал. Как зеркало, в котором ничего не отражается.

Миша. Я не знал его имени — ещё не знал. Но узнал его. Не лицо, не одежду — состояние. То выражение, которое не является выражением, потому что лицо — пустое, а пустота — это не спокойствие, это отсутствие. Человек здесь, а его — нет. Оболочка сидит на скамейке, внутри — вакуум.

Я видел такое в зеркале. Два года назад, может, три. Каждое утро — бритва, зеркало, и в зеркале — лицо, которое принадлежит мне, но не является мной. Лицо, за которым — ничего. Как окно в комнату, где выключили свет.

Лёха заметил, куда я смотрю. Затянулся, выпустил дым — вбок, от парня.

— Мишка. Контрактник. Полгода как ходит.

— Вижу.

— Не, Ветер, ты не видишь. Ты думаешь, что видишь. — Лёха понизил голос — не для секретности, а для уважения. — Тихий — это не характер. Тихий — это когда внутри звук выключили. У него полгода назад... — Лёха замолчал, поджал губы, посмотрел на окурок. — Не моя история. Но ты понял.

Я понял. Без деталей, без подробностей — понял. Потому что тишина бывает разная: есть тишина человека, которому нечего сказать, и есть тишина человека, которому всё равно — говорить или нет, жить или нет, и от этой второй тишины — мороз по хребту, даже в ноябрьскую мокроту.

Я подошёл к скамейке. Сел рядом с Мишей — не близко, на расстоянии вытянутой руки. Не повернулся к нему. Смотрел перед собой — на стену центра, на кирпич, на трубу водостока с подтёком ржавчины, на пепельницу, полную окурков, на Лёху, который курил и делал вид, что не смотрит, и смотрел.

Миша не шевельнулся. Не убрал наушники, не посмотрел. Но я почувствовал — или решил, что почувствовал, — как воздух между нами изменился. Не потеплел — но перестал быть пустым. Два человека сидят рядом и молчат, и молчание — не одиночество вдвоём, а что-то другое, чему в армии нет названия, потому что в армии такие вещи не называют, а в гражданке — я не научился.

Минута. Две. Три. Я считал. Миша — не двигался.

На четвёртой минуте — убрал наушник. Один. Левый.

Не повернулся. Но убрал.

— Ты — Ветров? Сапёр?

Голос — тихий, севший, как голос человека, который давно не говорил вслух и забыл, как это — выталкивать звуки наружу.

— Был.

— А сейчас кто?

— Пока не решил.

Он кивнул — едва заметно, как кивают на построении, когда командир говорит что-то, с чем ты не согласен, но спорить не положено. Или — когда согласен, но признавать — рано.

Я не стал разбираться, какой из двух вариантов. Просто сидел. Рядом.

Лёха подкатил ближе, коляска скрипнула на мокром асфальте, и Миша — на секунду — посмотрел на него. На коляску. На ноги, которых нет. И отвёл взгляд — быстро, как отводят от чужого горя, потому что чужое горе — зеркало, в которое не хочется смотреть.

— Ветер, а ты чего сюда ходишь? — Лёха прикурил новую, не затушив предыдущую до конца. — Тебе ж суд припаял.