Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 11 – Анна Грей

Когда сорок минут истекли, он встал — всё так же ровно, всё так же застёгивая куртку до горла, всё так же пряча руки в карманы. Но уходил — иначе. На прошлой неделе — спиной к двери, лицом ко мне, контролируя пространство до последнего шага. Сегодня — боком. Так, чтобы и дверь, и я были в поле зрения, но спина — уже не полностью прикрыта стеной. Компромисс. Маленький. Военный. Первый шаг на территорию, которая ещё не разминирована, но уже — помечена как «проверить».

— В следующий четверг.

— Да.

Не «подходит», не «ладно» — «да». Одно слово. Но на полтона теплее, чем неделю назад.

Он ушёл, и я сидела в кресле ещё минуту, прежде чем встать и начать обнуление — убрать стаканы, поправить кресла, стереть его из пространства, чтобы следующий пациент вошёл в чистую тишину.

Я подошла к креслу, в котором он сидел. Поправила подушку — и остановилась.

На сиденье стоял кактус.

Маленький, в пластиковом горшке — дешёвом, белом, из тех, что продаются в цветочных ларьках у метро за сто рублей. Кактус — круглый, с короткими мягкими иголками, не колючими, а ворсистыми, как ёжик, свернувшийся в клубок. На макушке — один крошечный бутон, закрытый, розоватый, который ещё не раскрылся.

Записки не было.

Я взяла горшок. Он поместился в ладони — лёгкий, тёплый от кресла (или мне так казалось). Земля — влажная, свежая, кто-то полил перед тем, как поставить. Он. Полил перед тем, как отдать. Потому что нельзя дарить кактус с сухой землёй — это как дарить рыбу без воды.

Он думал об этом. Стоя в цветочном ларьке, в чёрной куртке, с перчаткой на левой руке, он думал — о земле. О воде. О том, чтобы кактус не засох по дороге. И это — от мужчины, который четыре года контролировал каждый слой между собой и миром, — это было больше, чем букет, больше, чем слова, больше, чем всё, что я видела от пациентов за три года.

Поставила на подоконник, рядом с моим — тем, который жил здесь с первого дня, одинокий и колючий, привыкший к одиночеству.

Теперь их два.

Не цветы — кактус. Потому что цветы — это «нравишься». А кактус — это «заметил. Что тебе одиноко.»

Я стояла у подоконника и смотрела на два кактуса — мой, с длинными иголками, и его, с мягкими, с нераскрывшимся бутоном — и думала о том, что этот мужчина, закрытый, как сейф с тремя замками, которому суд приказал прийти и которому она не нужна ни как психолог, ни как женщина, ни как кто-либо ещё, — этот мужчина зашёл в цветочный ларёк у метро, выбрал кактус, полил его, принёс в кабинет, поставил на кресло и ушёл. Без слов. Без записки. Без объяснений. Как оставляют обезвреженную мину — тихо, аккуратно, чтобы никто не заметил, что только что произошло что-то важное.

Я убрала стаканы, поправила оба кресла, закрыла дневник и выключила лампу.

В дверях обернулась. Два кактуса на подоконнике — силуэты в полумраке, подсвеченные фонарём с улицы.

Один давно привык стоять.

Второй — только заступил.

Третий сеанс — четверг, десять ноль-ноль.

Я пришёл на три минуты раньше и стоял на лестнице, потому что приходить раньше назначенного — нарушение протокола, а нарушать протокол я разучился задолго до того, как потерял руку. В армии тебя не учат быть пунктуальным — тебя учат, что время, отведённое на операцию, и есть операция, и если ты пришёл раньше, значит, ты просчитался с маршрутом, а если просчитался с маршрутом на минном поле — ты не дойдёшь.