Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 49 – Вера Рудецкая

Дверь захлопывается.

Я тут же бросаюсь на него, колочу кулаками по его груди, по плечам – куда придётся. Удары слабые, беспорядочные, бесполезные.

— Отпусти! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Мой брат! Я должна к брату! Он умирает там один!

— Успокойся! – он ловит мои запястья одной рукой, прижимая меня к сиденью. Я брыкаюсь, пытаясь ударить его ногами, извиваюсь как пойманная рыба. – Да что с тобой не так, девочка? Что мне с тобой делать? Ты себя покалечишь!

— Отпусти меня, скотина!

Потом я кричу что-то на турецком. На турецком? Шахин на секунду замирает. Его хватка на моих запястьях мгновенно становится болезненной, почти невыносимой.

Сквозь пелену эмоций понимаю, что выдала себя. Но сейчас мне всё равно!

Движение машины, шум мотора, всхлипывания Мелек, которую другой охранник усаживает на переднее сиденье – всё исчезает, растворяется. Существуем только мы двое.

Он смотрит на меня в упор, не мигая.

— Что ты сказала?

Его глаза сужаются до щёлочек. В них читается не просто удивление. Он смотрит так, будто я его предала. Смешно.

— Пусти… – шепчу я на турецком, понимая, что маска окончательно сорвана, что пути назад нет.

А потом плотина окончательно прорывается. Мне плевать, что он теперь знает. Мне нужно, чтобы он понял – понял хоть что-то в этом кошмаре.

— Да! – я выкрикиваю ему в лицо, переходя на турецкий, который так долго, так тщательно прятала. – Да, я говорю! Я всё понимаю, Шахин! Каждое твоё лживое слово! Каждую твою угрозу! Каждое оскорбление твоей тётки!

Он смотрит на меня, не мигая, его лицо постепенно превращается в маску.

— Ты не понимаешь! – кричу я, и слёзы, которых я не чувствую, горячими ручьями текут по щекам. – Мой брат в больнице! Его избили! Он там один, совсем один! А я даже не знала.

Шахин молчит, его лицо окончательно превращается в гранитную маску – непроницаемую, нечеловеческую.

— Он один! – мой голос срывается на хрип, горло саднит. – Совсем один! Ты понимаешь? А я здесь! Из-за тебя! У него никого нет, кроме меня! Никого! Мы выросли в детском доме, Шахин!

Его глаза расширяются. Всего на долю секунды. Едва заметный, неконтролируемый шок, который он тут же подавляет, загоняет вглубь. Но успеваю заметить. Я вижу, как что-то дрогнуло в его каменном лице.

А потом маска возвращается на место. Я жду. Жду чего угодно – вопроса, гнева, хоть какой-то человеческой реакции.

Он не говорит ничего.

Он просто разжимает пальцы, освобождая мои запястья, и отворачивается к окну, глядя на проносящийся мимо пейзаж. Будто меня не существует. Будто я не кричала только что, разрывая душу, выворачивая наизнанку самое сокровенное.

Он бессердечен. Абсолютно, непробиваемо, нечеловечески бессердечен.

Моя истерика угасает так же внезапно, как и вспыхивает, оставляя после себя только пустоту и слабость. Я отползаю к самой двери, прижимаюсь пылающим лбом к холодному стеклу и беззвучно плачу.

Слёзы текут и текут, но внутри пусто, мертво.

Мелек, сидящая спереди, медленно оборачивается. В её огромных карих глазах тоже стоят слёзы, подбородок дрожит. Она протягивает тонкую руку между креслами и осторожно, почти невесомо касается моего плеча. Я не реагирую. Нет сил даже на это.

Машина трогается. В салоне стоит оглушительная тишина, нарушаемая только тихими, судорожными всхлипами Мелек и монотонным гулом мотора, уносящего меня обратно в клетку. Обратно в каменную темницу Таш-Конака.