Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 11 – Вера Рудецкая

— Ванная комната там, – Шахин указывает на дверь слева. – Гардеробная – справа. Я распорядился, чтобы тебе подготовили одежду. Если что-то не подойдёт, скажи.

Я оборачиваюсь к нему.

— Мне ничего не нужно. Золотая клетка всё равно остаётся клеткой.

— Возможно, – он проходит к окну, смотрит на вид. – Но я предпочитаю, чтобы мои вещи содержались в надлежащих условиях.

Ярость вспыхивает снова, горячая и яркая.

— Я не твоя вещь.

Он поворачивается ко мне. В свете заката его лицо кажется высеченным из того же золотистого камня, что и дом.

— Пока ты здесь, под моей крышей, на моей земле – ты моя, – говорит он медленно, чеканя каждое слово. – Чем быстрее ты это примешь, тем проще будет для нас обоих.

— Никогда.

Он делает шаг. Потом ещё один. Я отступаю, пока не упираюсь спиной в стену.

Шахин ставит руки по обе стороны от моей головы, запирая меня между собой и камнем. Он не касается меня, но я чувствую жар его тела, запах – что-то терпкое, древесное, смешанное с дымом.

— Ты будешь бороться, – говорит он тихо, глядя мне прямо в глаза. – Я это знаю. Ты будешь пытаться бежать. Это тоже понятно. Но слушай меня внимательно, Александра.

Он наклоняется ближе, и его дыхание касается моей щеки.

— Здесь нет выхода, который я не контролирую. Нет человека, который не подчиняется мне. Нет места, куда ты сможешь спрятаться. Этот город – моя территория. Эти люди – моя семья. Они преданы мне, а не тебе.

Его голос – бархатный, почти ласковый, но слова режут.

— Ты можешь кричать – тебя не услышат. Ты можешь бежать – тебя вернут. Ты можешь молить о помощи – но помощь не придёт. – Он выдерживает паузу. – Единственный человек в этом мире, который может защитить тебя, – это я. Пойми.

Я смотрю ему в глаза – тёмные, непроницаемые – и вижу в них абсолютную уверенность. Он не блефует. Он не угрожает ради эффекта. Он констатирует факт.

— Иди к чёрту, – шепчу я.

На его губах появляется призрак улыбки.

— Возможно, я там уже и есть. – Он отстраняется, освобождая меня. – Отдыхай. Тебе принесут ужин. Утром мы поговорим о правилах.

Он идёт к двери. Я жду, когда он выйдет и запрёт её снаружи.

Но он останавливается на пороге и оборачивается.

— Дверь не заперта, – говорит он. – Ты можешь выйти в любой момент. Можешь гулять по дому. По двору. Даже попытаться дойти до ворот.

Я смотрю на него недоверчиво.

— Это ловушка.

— Нет. Это урок. – Его взгляд темнеет. – Я хочу, чтобы ты сама убедилась, что пути для побега нет. Попробуй. Посмотри, как далеко ты уйдёшь. Поговори с домашними, с охраной. Попроси их о помощи.

Он делает паузу, и его улыбка становится жёстче.

— И когда ты поймёшь, что никто тебе не поможет, что у тебя нет выбора… возможно, тогда ты перестанешь тратить энергию на бесполезное сопротивление и начнёшь привыкать к своей новой жизни.

Он выходит. Дверь закрывается тихо.

Я стою, не двигаясь, прислушиваясь к его шагам, удаляющимся по коридору. Потом тишина.

Я одна.

Медленно подхожу к двери. Кладу руку на ручку. Поворачиваю.

Дверь открывается.

Он не солгал.

Я выглядываю во внутренний двор. Пусто. Сгущаются сумерки.

Могу ли я пойти? Попытаться найти выход?

Но даже если найду – куда бежать? Босая, без денег, без документов, в чужой стране, где меня никто не знает, а его знают все?

Он прав. Проклятье, он прав.