Книга Секретный ингредиент Маргариты, страница 128 – Лия Джей

Как я могу так говорить о человеке, которого люблю? Любила… Но он ведь как-то смог так поступить со мной! Уж лучше я буду стервой, буду поливать его грязью, но не ни за что ни буду унижаться перед ним, показывая свои чувства и живя в ожидании того дня, когда он соизволит их принять.

На выходе из випки клиент протягивает мне толстую пачку купюр. Я смотрю на них с презрением. Еле сдерживаюсь, чтобы не бросить такой же взгляд на мужчину. Он отвешивает мне комплименты. По правилам я должна улыбнуться, забрать деньги и доложить, что я с нетерпением буду ждать его возвращения в «Абсент». Но я лишь язвительно усмехаюсь и бросаю:

— Оставь себе. Жене туфли купишь.

Придурок, придя в клуб, даже не соизволил снять обручальное кольцо.

Утро пробирается на Тверскую серым туманом. Фонари, не выключенные с ночи, расплываются желтыми точками по краям дороги. Я иду медленно, будто туман, как вода, мешает мне переставлять ноги с привычной скоростью. Холод пробирается под одежду, щекочет грудь и спину, но я не спешу застегивать тренч. Хочу замерзнуть. Покрыться корочкой льда. Стать ко всему безразличной. Хотя бы внешне.

Достаю из сумочки телефон и набираю сообщение Вике: «Мы расстались с Пашей».

Прохожу три метра с видом Снежной королевы, погрузившей в зиму всю планету.

А потом сворачиваю за угол и кричу на всю улицу. Отчаянно. Истошно. С лютой ненавистью и тоской.

— Каблукова, Вы что ночью делали?

Я впадаю в ступор. Геннадий Семенович мерно постукивает ручкой по кафедре. Я чувствую себя обвиняемой, которой судья вот-вот вынесет приговор. Профессор сверлит меня пристальным взглядом, прищуривается. Я холодею. Он не может знать правды! Не может! Но дергает уголком губ так, будто знает.

Знает, что я до пяти утра танцевала у пилона, сверкая перед папиками бедрами в блестках. Знает о стриптизе в випке, о том, что меня бросил парень, о том, как низко он меня ценил. О моем нервном срыве на пустой холодной улице. О часе истерики дома и о двух разбитых тарелках. О слезах, впитавшихся в подушку, и о новой пыльно-розовой помаде, заказанной среди ночи на Вайлдберриз. Покупки — лучший вид успокоительных.

— В клуб ходили, Каблукова?

Я мотаю головой, пожалуй, слишком резко.

— Стих учила. Всю ночь. Не выспалась.

— Заметно.

Геннадий Семенович морщит нос. Крупная родинка неприятно дергается.

— И это была первая и последняя ночь, когда Вы его открывали, так?

— Нет, я на прошлой неделе еще начала учить.

Правда. Я ж не самоубийца, чтобы «Плач Ярославны» на древнерусском на последний день оставлять. Королева вот оставила и сегодня получила минус. Если и расскажет на следующей паре, Геннадий Семенович больше четырех баллов из возможных семи не поставит.

— Плохо учили, значит.

Он усмехается. Я еле сдерживаюсь, чтобы не показать ему фак. Он и так унизил меня при всех, пока я рассказывала стих. Заметил, что девчонка за партой сзади меня повторяет строчки шепотом, и решил, что она мне подсказывает. «Вы тоже кукушкой решили обернуться, Каблукова? Как Ярославна?» Мои возмущения он, конечно же, не стал выслушивать. Попросил ту девочку замолчать, а меня — рассказать стих сначала.

И я не смогла. В голове всплывали обрывки фраз на русском — цитаты, выученные для сочинения на ЕГЭ — а эти древние закорючки вспомнить не получалось. Хотелось плакать. Прям как Ярославна. Встать рядом с ней на забрало и разрыдаться на всю Русь. Я же знала слова! Дома даже перед зеркалом репетировала, читала с выражением.