Книга На изломе алого, страница 83 – Янина Логвин

— Ты мне никогда не нравился, Чвырев, чтобы о тебе помнить.

— Зря, – усмехается парень, ничуть не расстроившись. Держится так, словно у него скрытые козыри в рукаве, – а многим я нравлюсь. Вот Майке очень даже. Правда, Пчела? – он подходит к девушке и небрежно ее обнимает. – Каждый день нравлюсь, если не нахожу никого лучше. Неважно выглядишь, Шевцова, – вдруг с участием замечает. – Какие-то проблемы?

— Штырь, чего стоишь? – Я слышу, как старший Чвырев командует своей шестерке: – Закрой дверь в бокс. Нам ни к чему лишние уши.

— Не трогайте ее! – внезапно кричит Майка. – Артур, Влад, пожалуйста! Я же вам все отдала, вы обещали! Вы обещали оставить ее в покое! Санька, они…

— Заткнись! – обрывает Артур, обхватывая лицо девчонки сильными пальцами. – А разве мы трогали? – спрашивает. – Ты же видишь, что она к нам сама пришла. Никто ее не беспокоил. Так, Чайка? – Обернувшись, повторяет мне: – Так что насчет проблем?

Рядом с братом становится Влад, и я сую руки в карманы куртки.

— Они у вас будут, – обещаю, – когда хозяин монет заявит о пропаже в полицию. Я тоже молчать не стану.

— Так почему до сих пор не заявил? – Влад смотрит на меня, кусая губы. – Чего ждет?

Сзади парней смеется Штырь.

— Видно, соску старика держит хорошо! Не зря же он ее в дом взял!

Значит, сами узнали. Парни переглядываются, но я не отвожу взгляд.

— Не жалуется.

— Не борзей, Чайка, – предупреждает старший Чвырь. – Не люблю, когда мне угрожают шалавы. Даже такие дорогие, как ты. Сколько ты у нас теперь стоишь? Пару лимонов зеленью? Говорят, у старика богатое наследство, а виды исключительно на тебя. Ну так давай! Иди в ментовку! Только учти важный момент: с художником придется распрощаться. И с его кошерным добром. На квартиру Майку ты навела, и барахло сама сдала. Ведь так было дело, Пчела?

Майка молчит, и Влад бьет ее ладонью по щеке. Привычно. Как хозяин бьет собаку, понукая к послушанию.

— Иди сюда! – дергает к себе за шею, заставляя смотреть на меня. – Так спрашиваю, было дело? – настойчиво повторяет. – Говори, сука, или сдохнешь у меня на хате от ломки! – выходит из себя. – Я тебе однажды уже обещал ветерок* с воздухом лично в вену вогнать – допросишься. И подругу твою борзую отымею так, что пар из задницы пойдет. Здесь хозяин положения я, поняла? Ну!

— Да.

— Вот и умница. Пошла! – отталкивает ее к брату. Поворачивает ко мне лицо, на котором всего слишком – и раздражения и гадливости, и особенно уверенности в себе: – Слышала, что твоя подельница сказала? Так что гонор попридержи, Чайка, пока плакать не пришлось. Это я с тобой еще слишком вежливый.

Про плакать – это он зря. И захотела бы – не смогла.

— Влад, она никому ничего не расскажет, я ее знаю, – вмешивается Артур.

— Пусть только попробует. Я их двоих на такую синтетику посажу, они у меня как моли в кислоте растворятся. Бесследно.

— Мне нужны монеты и орден. Где они? Я без них не уйду.

Я столько раз смотрела в лицо отцу, что глаза Влада Чвырева кажутся пустой подделкой и проигрывают даже воспоминанию.

— А нам нужна картина «Исповедь боярыни Ямщиковой». Знаешь такую?

Знаю ли? От масштаба запроса у меня захватывает дух. Ну еще бы. Работа редкой красоты и вдохновения, как и изображенная на ней молодая женщина с мягким карим взглядом и тяжелыми косами на плечах. Генрих Соломонович написал эту картину двадцать лет назад, но так и не продал. Выставлял по всему миру в художественных галереях, но расстаться с любимым детищем не смог. Десять лет назад частные коллекционеры из западной Европы готовы были предложить за «Боярыню» от трехсот до четырехсот тысяч долларов. А сейчас, когда другую известную картину Вишневского «Юная садовница» приобрел в свою коллекцию знаменитый королевский дом, цена и подавно возросла. Старику бы спрятать картину в сейф, но она продолжала висеть в гостиной художника, где ей самое место.