Книга Грецкий орешек, страница 71 – Ната Вади

Мне не нужно уточнять, в какой именно. Я и так всё понимаю. Третий курс. Та самая ночь.

— Я же предлагал тебе встречаться, — севшим голосом возражаю ей, но к девушке не подхожу. Боюсь, что если приближусь, то начну трясти её за плечи. — Всю блядскую ночь тебя уговаривал, а ты нос воротила!

— Во мне и в тебе было до едрени фени всякой алкашки, — возмущенно шипит Наташка. Щёки порозовели, глаза сверкают. — Я боялась, что ты не был серьезен. Что, кстати, и было потом доказано.

— Да ты издеваешься? — мой голос срывается, меня начинает подташнивать. В горле пересохло, во рту появился противный привкус. — Кто убежал после кино тогда, а? Я же хотел остаться с тобой наедине, поговорить нормально, без этой вечной...

У Наташки так вспыхивают глаза, что мой запал почти мгновенно теряется. Смотрит на меня как на идиота, разве что у виска не крутит. В её взгляде — смесь злости и какого-то недоумения.

— Это ты издеваешься, Мир. Во-первых, ты в кино снова херачил, я видела, как вы с парнями вискарь доливаете в лимонад.

— Все, кроме меня... — обрываю ее резко.

— Что?

— Я повторяю: все, кроме меня. Я не пил. У меня, знаешь ли, были планы… с тобой.

Натали молчит секунду. Тишина такая плотная, что слышно, что происходит на улице. А потом вместо «о боже, вот я глупая, ты прав» слышу от девушки другую фразу.

— Вспомни, Горин, когда именно мы пошли в кино.

— Не знаю. Числа пятого. Какое это имеет значение?

— Такое, что после всех твоих признаний и предложений, после того, как мы разъехались по домам рано утром первого января, ты мне ни разу не написал... ни разу, Мирослав. Ни одного сообщения. Ни «как каникулы?», ни «когда встретимся?». Ноль.

— Мы с пацанами уехали на горнолыжку, все же знали, — говорю я, но уже сам слышу, как жалко это звучит. Понимаю, что пытаюсь оправдаться, потому что реально совершил жесткий проеб. Огромный, жирный, непростительный. Только сейчас дошло…

— Здорово, Мирослав. Высший класс.

Смотрю на неё и думаю о том, что и не подозревал, как облажался тогда. Как мог быть таким идиотом! Она ждала, надеялась. А я... я просто уехал. Не написал. Не позвонил. Решил: поговорим с ней, когда приеду.

Как иногда полезно бывает взглянуть на ситуацию чужими глазами. Черт!

Сейчас, глядя на девушку, я вижу каждую деталь: как она сидит, сжавшись, будто защищаясь. Как её пальцы теребят край шорт. Как она надувает губки — привычка, которую я помню ещё с универа. А ещё она красивая. Такая красивая, что у меня перехватывает дыхание. И такая недосягаемая вновь, что хочется выть.

Мы перебрасываемся еще фактами из прошлого, в которых у Иволгиной был свой взгляд на вещи. Сопоставляем. И я, как ни странно, не могу нигде с ней спорить. Потому что её версии — адекватные. Настолько, что это я начинаю сомневаться в собственной тогдашней вменяемости. Я слушаю её и понимаю: да, она права. Да, я был мудаком, тут тупанул, а здесь не видел очевидного. И реагирую на всё примерно следующим образом: «фак», «я даже не думал об этом» и «блядство».

— Знаешь, Мирослав, просто вечно происходила какая-то херь, — продолжает Наташка, и в голосе уже не раздражение, а усталость от разговора. — То я приеду погулять, а ты нос от меня воротишь. То с радаров пропадаешь... — она видит, что я открываю рот, чтобы поспорить, и осаживает меня взглядом. — Нет, дай уж мне договорить. Я не считаю себя святой, тоже поступала глупо и по-детски. Но валить всё на меня в этой ситуации — бред. Мне казалось, что ты в целом ни на что особо не был настроен. Может, и был сначала, но тебя так подзаебала моя... ну... холодность в какой-то степени, что ты меня нахер послал. А потом ты начал в каждом втором предложении вставлять эту херню про свой гештальт, как заведенный...