Книга Неверные. Долгий путь к любви, страница 65 – Татьяна Никольская

Я подхожу к панорамному окну. Москва. Миллионы окон. В одном из них, в другом конце города, она, наверное, уже дома. С дочерью. В своём мире, который, несмотря на все прошлые бури, она сумела сделать цельным, честным, безопасным.

А я стою в своём идеальном, стерильном пространстве. Но сегодня оно не кажется пустым. Потому что в нём теперь есть мысль о ней.

Я вспоминаю, как она сказала про мою жену: «Что за мать сознательно калечит душу ребёнка?» В её голосе было не просто осуждение. Было чистое, неподдельное непонимание. Как перед природной аномалией. Она другая. Совсем другая.

Телефон лежит на столе рядом с отчётом. Мне дико хочется написать ей. Спросить, доехала ли. Сказать, что я думаю о ней. Перекинуть хоть один мостик в эту тишину.

Но я не делаю этого. Чувство, которое сейчас живёт во мне — слишком новое, слишком цельное и хрупкое. Его нельзя дробить на кусочки текста, эмодзи и ожидание ответа.

Я хочу видеть её. Вживую. Видеть её глаза, когда она слушает. Видеть, как меняется её лицо, когда она о чём-то спорит. Чувствовать, как её рука ищет мою.

«Завтра», — сказала она.

И я впервые за многие годы ловлю себя на мысли, что жду наступления следующего дня не для того, чтобы провести сделку, разгромить конкурента или прочитать отчёт. А для того, чтобы просто увидеть её. Чтобы продолжить этот разговор, который только начался. Разговор, в котором можно не быть председателем совета директоров, не быть отцом неудачника, не быть бывшим мужем истерички. Можно быть просто собой. Со всеми трещинами, тенями и тем светом, который, как она говорит, всё-таки иногда пробивается.

Я отхожу от окна, гашу свет. В темноте квартиры память о тепле её руки в моей кажется ещё острее. Это не страсть. Это обретённое молчание. Тишина после долгой бури, в которой, наконец, можно услышать собственное сердцебиение. И понять, что оно бьётся не только ради отчётов и битв.

Оно бьётся ради «завтра». Ради неё.

Люся

На следующее утро в переговорке головного офиса пахнет свежим кофе и свежеиспеченной тревогой. Светлова уже раскладывает свои графики, от которых за километр несет шаблонным оптимизмом. Марков что-то бубнит себе под нос, проверяя калькулятор. Я сажусь, стараясь не смотреть на дверь.

Горский входит ровно в десять. Его взгляд на секунду находит меня, и в его глазах нет вчерашней суровой серьезности. Есть что-то похожее на усталое узнавание. Как будто мы оба провели ночь не в своих постелях, а на одном и том же трудном, но важном разговоре.

Светлова включает презентацию и начинает лить воду про «глубины эмоционального вовлечения» и «парадигмы лояльности». Я уже чувствую, как у меня начинает дергаться глаз, когда замечаю движение. Он сидит во главе стола, подперев подбородок рукой. И когда Светлова произносит особенно пафосную фразу, его взгляд медленно, почти лениво, переползает ко мне.

И он едва заметно закатывает глаза.

Такой бытовой, почти подростковый жест. Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться, и опускаю взгляд в блокнот, делая вид, что конспектирую чушь. Когда я снова поднимаю глаза, он уже смотрит на Светлову с обычным каменным лицом, но уголок его рта подрагивает.

И всё. Весь совещательный ад моментально становится фарсом. Терпимым и даже почти забавным. Мы с ним как два заговорщика в стане болтунов. И каждый раз, когда Марков начинает путаться в цифрах, а Пухов пытается вставить свое «ну, мы же команда», наши взгляды встречаются на доли секунды. Без слов. Просто: «Ты видел?» — «Да, видел. Продолжаем терпеть».