Книга Крепкий орешек, страница 58 – Ольга Дашкова

Каким-то странным образом в руках яркой брюнетки появились карты, а дальше все было как в тумане. Аделина именно так может объяснить все, что делала и слышала.

— Орехов, только молчи! Даже не думай заговорить и произнести хоть слово! Ты меня слышишь? Ни слова, иначе я тебя задушу!

— Как я могу молчать? Господи, Канарейкина, ты прекрасна! Ты и утром была прекрасна, но сейчас – еще больше. Ты женщина моей мечты, ну-ка, повернись, повернись, я еще хочу на тебя посмотреть.

— Tais-toi! Tais-toi, je te le dis!( А ну, замолчи! Замолчи, кому говорю!)

— Нет, к твоему образу французская речь не подходит, здесь нужен крепкий отборный мат. А давай я тебе еще под глазом синяк поставлю и дам в руки два ведра?

— Очень смешно, Орехов, ха-ха-ха…

Аделина вышла из машины, специально сильно хлопнув дверью, дернула калитку, зашла во двор и быстрым шагом, чтобы не слышать больше подколы Орехова, направилась к дому.

— Аделинка, стой! Стой, подожди, я тебя сфотографирую, а ну-ка, повернись, да, вот так… Вот, опаньки, молодец! Ты же моя красивая курочка, это исключительно для потомков, только для них и истории, – Гена поднял вверх руки в знак того, что он сдается.

Галич остановилась на крыльце, повернулась лишь для того, чтобы обрушить на Орехова очередную тираду своего гнева, но не нашла больше никаких подходящих слов. Всеми, что были в ее словарном запасе, она сегодня его уже обзывала. Получилось так, что мужчина ее сфотографировал, когда она махнула рукой. Начала дергать входную дверь, пытаясь зайти в дом, но она была заперта.

— А ну-ка быстро открыл мне дверь! Быстро, кому сказала!

— Сию секунду, моя королева калош и халатика, три секунды, твой верный слуга уже бежит.

Геннадий склонился в шутовском поклоне, проскочил вперед, открывая ключом дверь, пропуская даму, сдерживая вновь накативший смех. На самом деле, как-то неудобно получается: ему весело, а Канарейкиной – нет. Хотя весело, Гена считал, должно быть всем при виде нового образа Ады, даже местные парнокопытные оживились.

Вот какие же отвратительно-неприятные люди оказались в этой деревне! Аделина думала, что в глубинке живет более человечный, душевный народ, чем в огромном мегаполисе.

Даже в провинции Парижа никто бы не позволил себе такую фривольность и насмешки по отношению к даме. Нет, Галич тоже хороша, развесила уши, начала халатик примерять, веселенькие калоши, принимая все за заботу и сочувствие.

Аделина бросила сумочку на кровать – это единственное, что осталось у нее личного, плюс телефон. Еще было нижнее белье, но спасибо, цыганка – а эта Жанна оказалась самой настоящей цыганкой, Аде потом сказал Орехов – не позарилась на ее белье. Видимо, размерчик оказался неподходящий.

А так все хорошо начиналось, Галич добралась до центра деревни, думала, ей помогут, войдут в положение, а всего лишь, получается, обокрали и наговорили ерунды.

Женщина посмотрела на себя в зеркало, поморщилась. Да, сейчас, в таком виде, она действительно походила на саму себя мало. Орехов прав, не хватает синяка под глазом, яркого платка на голове, еще добавить два ведра в руки – и можно вполне идти доить корову или козу, кормить скотину. Всегда утонченная и одетая со вкусом мадемуазель Галич поняла, как могут какие-то тряпки так до неузнаваемости изменить человека.