Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 40 – Pauline Lents

Слова легли спокойно, без пояснений, без желания смягчить смысл.

— Значит, — продолжила она, не меняя позы, — эта база, наёмники… и ты служишь им?

На этот раз тишина продержалась дольше. В ней что-то треснуло — не сразу, не резко, а с характерным надломом.

Смех вырвался уже без маски: громче, суше, с явным оттенком удовольствия, будто вопрос задел точку, которую давно хотелось задеть.

— Почти, — отозвался Лирхт после короткой задержки. — Однако нет.

Она резко поднялась с корточек. Движение вышло угловатым, раздражённым, будто само тело отвергало услышанное. Внутри поднялась злость — не вспышкой, а плотной волной, требующей выхода.

— Что это значит? — голос прозвучал резче, чем она ожидала. — Зачем ты держишь меня рядом? Чтобы однажды выгодно разменять — для них?

Терпение, до этого прикрытое сухой иронией, дало трещину. Черты его лица застыли, лишённые даже намёка на прежнюю усмешку.

— Я уже говорил тебе, — голос прозвучал ровно, с подчёркнутым холодом, — скоро ты поймёшь истинную причину своего пребывания здесь. Возвращаемся.

Он остался на месте, преграждая путь, и выжидал — не слов и не оправданий, а безоговорочного подчинения. Давление этой неподвижности, холодной и намеренной, сплелось с его словами, оставляя ей лишь пустоту и неизвестность.

Пальцы сжались до боли, ногти впились в ладони. Воздух перестал слушаться, грудь сдавило изнутри, и мир едва заметно накренился — то состояние, где рассудок ещё цепляется за форму, а страх уже поднимается из глубины.

— Просто так я не вернусь, — сказала она глухо, с упрямством, в котором уже не было просьбы.

Ярость, до этого удерживаемая усилием воли, прорвалась резким, почти слепым импульсом. Шаг оказался стремительным; пространство между ними схлопнулось прежде, чем она успела осознать намерение.

Паулин рванулась в сторону и почти сразу сорвалась на бег, спотыкаясь о корни и мокрую землю. Воздух резал горло, сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди. Паника накрыла глухо и без предупреждения, стирая направление, превращая лес в сплошную, давящую массу.

Ругательство сорвалось у него сквозь зубы. Лес не давал ей ни укрытия, ни времени. Несколько секунд — и ладонь сомкнулась на плече, рванула назад. Удар спиной о его грудь выбил остатки дыхания; она задыхалась, цеплялась за ткань, пыталась вырваться, но хватка лишь крепла.

— Хватит, — произнёс он негромко.

Слово прозвучало жёстко, без повышения голоса. Он перехватил её, поднял с земли без церемоний и, не позволяя снова сорваться, потащил прочь от люка. Сопротивление не меняло исхода — только ускоряло шаг и усиливало давление.

Дорога назад растянулась в спутанный, рваный ход сквозь кусты и ветви, где каждый шаг отзывался новым срывом. Истерика накрыла постепенно, без слов и формы: тело выворачивало, движения теряли связность, в воздух срывались крики и проклятия, злость распадалась на бессвязные всплески, обращённые во всё сразу. Любое сопротивление оказывалось отчаянным и заведомо бесполезным.

Постепенно силы начали уходить. Судорога схлынула так же внезапно, как пришла. Она ухватилась за его руку, пальцы сжались судорожно, и вместо крика пришёл тихий, глухой плач — без всхлипов, без звука, почти незаметный. Он нёс её дальше, не сбавляя шага, пока лес постепенно редел и путь сам собой выпрямлялся.