Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 141 – Pauline Lents

У самой койки шаг оборвался. Ткань платья качнулась вокруг ног, рука потянулась к лицу Люси и замерла в воздухе, не коснувшись кожи сразу; прикосновение вдруг показалось лишним ударом по этому истощённому, рыжему, почти выцветшему существу, которое всё ещё оставалось её сестрой.

Резкий поворот почти сорвал равновесие. Взгляд Паулин ударил в Готье с такой яростью, будто все ремни на койке, вся бледность Люси, весь этот жёлтый свет и запахи его лаборатории в одно мгновение обрели одно лицо.

— Что ты с ней сделал, ублюдок? — заорала она.

Она не стала ждать ответа. Резко повернувшись обратно к койке, Паулин схватилась за ремень на запястье Люси и начала дёргать застёжку, слишком торопливо, почти вслепую, задевая ногтями пряжку, петлю и чужую истончённую руку под грубой кожей. Люси не проснулась; только пальцы ещё раз дрогнули — слабо, бессмысленно, как у тела, которому даже боль уже давно перестала принадлежать полностью.

Шаги Готье приблизились без спешки. Та резкая злость, с которой он тащил Паулин через лес, словно осталась за дверью; здесь, среди ламп, сосудов и железа, его лицо снова становилось собраннее, тише, почти неприятно внимательным.

— Не стоит, — произнёс он, остановившись у края койки. — Если развязать ей руки, она попытается разорвать себе кожу до кости, как только боль вернёт ей сознание. Тогда мне придётся думать уже не о том, как удержать её в живых, а о том, куда убрать труп.

Он посмотрел на ремни, затем на едва поднимающуюся грудь Люси, и добавил мягче, от чего сказанное стало только хуже:

— Здесь, — он легко вдохнул, почти довольно прикрыл веки и только потом договорил: — она хотя бы держится за жизнь.

Удар пришёлся ему в грудь раньше, чем он успел открыть глаза до конца.

Паулин кинулась на него всем телом, без расчёта, без мысли, с одной голой яростью, которая не искала формы и потому била куда попало. Ладони ударяли по плечам, по груди, по лицу; ногти сорвались к щеке, оставив на коже красную, быстро выступившую линию. Она кричала так, что лампы дрожали в стеклянных колпаках, и в этом крике уже не было ни вопроса, ни просьбы, только звериная попытка разорвать человека, стоящего между ней и сестрой.

— Ты больной! — вырвалось у неё хрипло, почти без связности, пока пальцы снова метнулись к его лицу. — Ты больная тварь! Что ты с ней сделал?!

Полшага назад не спасли его от следующего удара. Рука вскинулась, перехватывая её запястье, но вторая ладонь всё равно успела ударить по скуле, и на лице дрогнула резкая, нервная злость. Он стиснул зубы, потянулся к её плечам, собираясь оттолкнуть её от себя, вернуть между ними хоть немного воздуха, но пальцы только сомкнулись на ткани платья.

Дальше движение не завершилось. Расстояние так и осталось не возвращённым, рука — не оттолкнувшей, а удерживающей, и в этом внезапном сбое всё оборвалось.

Оборвалось не болью и не тишиной, а другим чувством — более едким, чужим и при этом неправдоподобно знакомым. Оно прошло между ними не теплом, как с Лирхтом, не тяжестью притяжения, а резкой горечью, будто под языком раздавили старое лекарство. Жёлтый свет, ремни на койке, запах трав и железа, неподвижное лицо Люси у дальней стены на мгновение потеряли ясность и отступили, оставив только это касание и невозможную уверенность: подобное уже было. В этом касании будто проступил другой спор: те же пальцы на её плечах, тот же крик между ними, тот же сорванный до боли миг, только принадлежащий не этой комнате и не этому времени, а давнему столкновению, где они уже пытались не понять друг друга, а удержаться от окончательного разрушения.