Книга Измена. На острие боли, страница 33 – Виктория Снежинская

Я останавливаюсь у входа. Смотрю на неё — пока она не видит.

И чувствую то, чего не чувствовал пятнадцать лет.

Голод.

Не сексуальный — другой. Голод по чему-то настоящему. По взгляду, который видит тебя насквозь. По голосу, который говорит правду. По человеку, рядом с которым ты — не маска.

Оксана давала мне это.

Потом она умерла.

И я перестал чувствовать.

А теперь — снова. Из-за женщины, которую едва знаю. Которая появилась из ниоткуда. Которая смотрит так, будто знает обо мне всё.

Это пугает.

И притягивает — до дрожи в коленях.

— Опаздываете, Александр Дмитриевич.

Её голос — низкий, с хрипотцой. Как всегда.

— Пробки.

— Ложь.

Я сажусь напротив. Она смотрит на меня — прямо, без улыбки.

— Вы стояли у входа три минуты. Я видела.

Чёрт.

— Любовались? — спрашивает она. В голосе — ирония.

— Думал.

— О чём?

— О вас.

Пауза. Она не отводит взгляда. Не смущается. Просто смотрит.

— И к какому выводу пришли?

— Что вы — загадка.

— Все женщины — загадки.

— Не все. Большинство — открытые книги. Предсказуемые, простые. Вы — нет.

Она берёт бокал. Вино — красное, густое. Подносит к губам, не пьёт.

— Может, я просто хорошо притворяюсь.

— Может. Но я не думаю.

— Почему?

— Потому что притворщики не смотрят так.

— Как?

— Как люди, которые много страдали.

Её рука дрогнула. Вино плеснуло к краю бокала. Она поставила его — медленно, осторожно.

— Вы слишком наблюдательны, Александр Дмитриевич.

— Только с вами.

Снова пауза. Снова — этот взгляд. Я чувствую его кожей, костями, нутром. Он проходит насквозь, выворачивает наизнанку.

— Зачем вам это? — спрашивает она тихо.

— Что?

— Знать меня. По-настоящему.

Я молчу. Думаю. Честный ответ — или безопасный?

— Потому что рядом с вами я чувствую себя живым, — говорю я наконец. — Впервые за очень долгое время.

Её лицо не меняется. Но что-то мелькает в глазах — быстро, как вспышка. Боль? Гнев? Надежда?

Я не успеваю понять.

Она отворачивается к окну.

— Это опасно, — говорит она.

— Знаю.

— Для нас обоих.

— Знаю.

— И всё равно...

— Да. Всё равно.

Мы не обсуждаем бизнес.

Сидим, пьём вино, разговариваем — о книгах, о музыке, о городах, которые видели. Она много путешествовала — говорит. Я не уверен, что это правда. В её историях — пробелы, которые она заполняет слишком гладко.

До 2010 года — пустота.

Моя служба безопасности нашла это. Никаких следов, никаких записей. Как будто её не существовало.

— Где вы были до 2010 года? — спрашиваю я вдруг.

Она замирает. На секунду — не больше.

— Путешествовала.

— Пятнадцать лет?

— Пятнадцать лет.

— Без следов? Без документов? Без единой фотографии в интернете?

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Вы проверяли меня, — говорит она. Не вопрос — констатация.

— Да.

— Нашли что-то интересное?

— Пустоту. Это интереснее всего.

Она берёт бокал. Допивает вино — одним глотком.

— Некоторые люди исчезают, Александр Дмитриевич. По разным причинам. Иногда — по своей воле. Иногда — нет.

— И какой ваш случай?

Она смотрит на меня. Долго, прямо.

— Второй.

Меня прошивает холодом. Кости ломит, горло пересыхает.

— Что случилось?

— Долгая история.

— У меня есть время.

— У меня — нет.

Она встаёт. Берёт сумку.

— Спасибо за вечер.

— Мирослава...

— Не нужно, — говорит она. — Не спрашивайте больше. Пожалуйста.

Она уходит.

Я смотрю ей вслед — на прямую спину, на уверенную походку, на платиновые волосы.