Онлайн книга «Измена. На острие боли»
|
Он слушал. Смотрел серыми глазами — Сашиными глазами, проклятыми, любимыми — и сжимал мой палец. Знаете, что такое вечность? Это не миллионы лет. Не расстояние до звёзд. Не пустота между галактиками. Вечность — это шестнадцать минут с сыном на груди. Каждая секунда растянулась в час. Каждый его вздох был как целая жизнь. Я запоминала всё — каждую чёрточку, каждую складочку, каждую ресничку. Его нос — маленький, курносый. Мой. Его губы — изогнутые луком. Мои. Его глаза — серые, глубокие. Его. Подбородок с ямочкой. Тоже его. Мой сын был похож на нас обоих. На меня и на человека, который нас предал. Это было больно — и прекрасно одновременно. Как всё в жизни. Как сама жизнь. — Расскажу тебе сказку, — шептала я. — Про воробья и великана. Жил-был маленький воробей... Он слушал. Моргал. Сжимал палец. — Воробей жил в большом-большом городе. Он был совсем один — ни мамы, ни папы, ни гнезда. Но однажды он встретил великана... Великана, который обещал защищать. Который врал. Но это — не для детской сказки. — Великан взял воробья в ладони и сказал: ты теперь мой. И понёс его в свой замок. И они жили... Я осеклась. Счастливо? Нет. Не эта сказка. — Они жили, — продолжила я. — Просто жили. День за днём. И это было... достаточно. Алёша смотрел на меня. В его глазах — что-то странное. Не младенческое. Взрослое почти. Как будто он понимал. Как будто знал что-то. На девятой минуте врач подошла ближе. — Как он? Я посмотрела на сына. Он дышал — часто, поверхностно. Губы — синеватые. Кожа — бледная. — Он... он какой-то... — Дайте. Она взяла его — осторожно, профессионально. Приложила стетоскоп к крошечной груди. Её лицо изменилось. — Что? — мой голос сорвался. — Что с ним? — Сердце. Аритмия. — Что это значит?! Она не ответила. Крикнула что-то медсестре. Зазвенели инструменты, зашелестели халаты. — Отдайте мне! — я попыталась встать, но тело не слушалось. — Отдайте моего сына! — Лежите! Мы пытаемся помочь! Его унесли — на соседний стол, под другую лампу. Я видела только спины в белых халатах, слышала только обрывки слов: — Брадикардия... — Кислород... — Не отвечает... — Отдайте! — кричала я. — Пожалуйста! Мне нужно быть с ним! Никто не слушал. Вечность длилась минуту. Две. Три. А потом — тишина. Та самая тишина. В которой тонут. — Мне очень жаль. Врач стояла передо мной. Её лицо — усталое, серое, как стены вокруг. — Что? — прошептала я. — Что — жаль? — Его сердце... Врождённый дефект. Мы не могли знать без УЗИ. Здесь нет оборудования... — Нет. — Мне очень жаль. — НЕТ! Я рванулась — с кровати, с простыней, прилипших к коже. Ноги подогнулись, я упала на колени. Поползла — к тому столу, к той лампе, к моему сыну. — Алёша! Алёшенька! Они пытались меня остановить. Чьи-то руки на плечах, голоса надо мной. — Успокойтесь! Вам нельзя... — ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! Я добралась. Поднялась. Посмотрела. Он лежал на столе — маленький, синеватый, неподвижный. Глаза закрыты. Губы — серые. Грудь не поднималась. — Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет... Я взяла его. Прижала к себе. Он был тёплый ещё. Тёплый и лёгкий. Как птенец, выпавший из гнезда. — Алёшенька. Маленький. Открой глаза. Посмотри на маму. Он не открыл. — Пожалуйста. Пожалуйста, солнышко. Мама здесь. Мама с тобой. Тишина. Только гул ламп. Только стук моего сердца — бешеный, оглушающий. |