Книга Я с тобой развожусь, предатель, страница 15 – Надежда Борзакова

— Вот, держи, — сказала Карина когда мы припарковались возле дома моей мамы, протягивая мне пухлую пачку наличности.

— Карин, не стоит, я…

— В смысле как не стоит? — разозлилась она, — А что стоит? Свалить сейчас домой и забить на то, что тебе жить не на что? Ты бы так поступила?

— Спасибо, — я смущенно взяла деньги, — Но я все отдам.

— Как сможешь, так и отдашь. А теперь идем. Надо втащить все добро к твоей маме.

— Извини, Маша, но я считаю, что ты поторопилась, — сказала мама, когда мы разбирали вещи в моей девичьей комнате. — Так взять, одним махом и… Восемь лет жизни из-за одной ошибки, раз и все.

Я сделала глубокий вдох. За шесть дней, что я провела дома, не было ни одного, чтоб мама не говорила чего-то подобного в различных вариациях. Даже с дежурства сообщения писала в мессенджер. Это раздражало, теребило и без того адски болевшую рану, но я заставляла себя сдерживаться. Это мама. Она не со зла. Она мне добра желает. Вот только ее понимание этого самого добра отличается от моего.

— Мама, “раз и все” был со стороны Дана, когда он мне изменил, а не с моей, когда я ушла, — медленно проговорила я.

— Ой, Машка, ой, гордая ты моя. Одна останешься со своей гордостью и все.

— Ну и останусь. Ты же осталась и ничего, все живы, слава богу, и здоровы.

— А ты знаешь, каково мне было? Пахала, как проклятая, света белого не видела. Все чтоб тебя поднять. Всю жизнь на это положила. А ведь молодая была, всего-то двадцать три года. Могла бы еще свою жизнь устроить, но у меня была ты.

— Мне жаль, что из-за меня ты не устроила свою личную жизнь, мам, — выпалила я. — Извини, пожалуйста, что я у тебя родилась.

— Ой-ой, смотрите-ка на нее, обиделась, — всплеснула руками мама, — Может еще и от меня уйдешь — в ночь с ребенком на руках?

— Если ты будешь все для этого делать — уйду, мам! — сквозь подступающие слезы, сказала я.

— С тобой разговаривать стало невозможно — просто-напросто. Слово не скажи. Чуть что, сразу в слезы, сразу обижаться. Я даже понимаю Даню твоего иногда, вот честное слово.

— Мам, оставь меня одну, пожалуйста!

— Вот-вот, одна и останешься, — сказала она и вышла за дверь.

Я буквально упала на кровать и закрыла лицо руками. Содрогнулась от рыданий. Словно бы почувствовав мое состояние, начала капризничать до этого игравшая в манеже Анечка и я, торопливо вытерев слезы, занялась ею.

Единственное что помогало держаться — это забота о дочке. Если бы не она, не моя малышка… Не знаю. А так приходилось заставлять тело заниматься чем-то кроме рыданий, а мозг — думать не только о боли, которую причинил Дан.

Он сам никак не отреагировал на то, что я забрала вещи и оставила кольца. Промолчал, но это и к лучшему. Вряд ли бы его реакция принесла мне что-то кроме новой порции боли. А я не железная.

В заботах проходили дни. С удивлением я заметила, что моя жизнь от отсутствия в ней Дана не стала сложнее в практическом плане. С Анечкой он мне считай не помогал, мотивируя это усталостью на работе, максимум что мог, это присмотреть за ней минут пятнадцать чтоб я могла принять душ и в выходной недолго прогуляться на улице. Но для него нужно было готовить, за ним убирать и стирать, гладить рубашки, которые он носил на работу, подчеркивая статус босса с тех пор, как почти перестал сам заниматься ремонтом, а теперь эта необходимость отпала, освободив драгоценные крохи времени, которые я могла посвятить себе. Да и мама, хоть мы и ругались, все равно помогала и с дочкой, и с домашними делами.