Книга Отморозок 9, страница 122 – Андрей Поповский

Стрельба за спиной не стихала. Наоборот — раскручивалась все ожесточенней. Значит, план сработал как надо. Вот только радости от этого у меня уже не было. Шаг за шагом на подгибающихся ногах мы двигались к машине. И таких шагов нужно сделать еще несколько тысяч. Ничего, на тренировках я бывало бегал помногу кругов с Ваней Разуваевым на плечах, а он тогда весил никак не меньше чем Пеппе… Вот только то было в спортивном зале и много кругов там в зале — это никак не два километра ночью по пересеченной местности…

До машины я дотащился чисто на силе воли. К тому моменту Пеппе уже почти не стонал. Только дышал — коротко, рвано, будто каждый вдох ему приходилось отвоевывать.

Я осторожно положил его на заднее сиденье, сам сел вперед и только тогда понял, что у меня дрожат руки и ноги от перенапряжения и усталости.

Чало уже прыгнул за руль и завел двигатель.

— ¿A la base? (На базу?)

— Да. И быстро. Только пока не включай фары. Отъедь подальше от сюда

Мотор взревел глухо, пикап дернулся и пошел по старой дороге прочь от парка. Огонь еще бил над пальмами. Стрельба там еще продолжалась. Но для нас все это уже стало историей.

Мы въехали во двор. Чало заглушил двигатель, фары погасли, и все вокруг снова утонуло в темноте. В доме нас ждали. Из распахнутой двери на крыльцо упал широкий прямоугольник света. Педро, опираясь о косяк, шагнул навстречу и спустился по крыльцу.

— ¿Cómo les fue? (Как прошло?) — спросил он подходя к машине.

— Нормально, — я вылез из кабины и открыл заднюю дверь. — Пеппе зацепило. Нужно звонить Мануэлю. Для него работы много.

Педро чертыхнулся, но ничего не сказал. В салоне сзади было темно и тесно. Пеппе полулежал на боку, как мы его туда положили. Голова на спинке заднего дивана, рука свесилась на пол, пальцы уткнулись в резиновый коврик.

Чало потянулся к нему:

— Vamos, gordo, ya llegamos. (Давай, толстяк, мы уже приехали.)

Он подхватил его под плечи, потянул на себя. Пеппе не отозвался. Чало дернул сильнее, тело не поддавалось — тяжелое, бесформенное, чужое.

— Oye, ya despierta. (Эй, просыпайся.) — в голосе Чало прорезалась злость.

Я уже, понимая что произошло, положил руку ему на плечо.

— Подожди.

Чало дернулся, сбросил мою ладонь, снова полез внутрь, схватил Пеппе за ворот, тряхнул.

— ¡No te hagas! ¡Ya llegamos! (Не притворяйся! Мы уже приехали!)

Пеппе не ответил. Только рот остался приоткрытым — как будто не успел договорить.

Я отодвинул Чало, наклонился, нащупал шею. Там, где должна биться жилка. Ничего. Только остывающая кожа.

— Se nos fue. (Он ушел.) — говорю очень тихо.

Чало замер. Секунду смотрел в темноту салона, туда, где лежало тело. Потом выдохнул — почти беззвучно — и медленно осел. Уткнулся лбом в край спинки сиденья, рядом с головой Пеппе, и замер.

— Descansa en paz, cabrón. (Отдыхай с миром, козел.) — потрясенно прошептал он.

Педро стоял в стороне, тяжело привалившись корпусом к машине. Взяв себя в руки он выпрямился и коротко бросил:

— Hay que sacarlo de aquí. (Надо убрать его отсюда.)

Я кивнул.

— В дом не тащим. Давай в сарай.

Чало не двигался. Он сидел, сжавшись, и тихо, почти беззвучно, шевелил губами. Я наклонился к нему:

— Чало, братишка. Нас могут увидеть. Давай сначала отнесем его в сарай. А потом сделаем все, как надо. Со всеми почестями. Él se lo merece. (Он заслужил.)