Книга Книга мертвых, страница 24 – Валерий Шарапов

Лучше него специалистов по русской поэзии Серебряного века и советской двадцатых годов в мире не было. Да и вообще о советской литературе он знал все, обладал феноменальной памятью, мог без запинки часами цитировать оды известных, малоизвестных и вообще неизвестных поэтов. Так что лучше источника информации мне не найти.

Листратов встал мне навстречу, и хаотично заваленный рукописями тесный кабинет с высоким потолком стал еще теснее — хозяин заполнил его почти полностью, оставив лишь узкую лазейку для гостя.

— Мой спаситель, — с дежурной прибауткой он пожал мне руку, похлопал по плечам, будто проверяя на прочность. Ладонь у него была широкая и увесистая, почти как у меня.

По телосложению и внешнему виду передо мной был седоватый биндюжник, а литературоведом его мог бы признать очень уж изощренный ум. Да еще нравом был свиреп, хотя и отходчив. В связи с этим время от времени участвовал в баталиях в Центральном доме литераторов, где служители муз, заправившись горячительными напитками, по привычке принимались выяснять, кто по-настоящему гениален, а кому поздравления в стенгазету не доверишь. И постоянно это заканчивалось тасканием за галстуки и волосы, а то и банальным мордобоем. И тут Листратов демонстрировал свою удаль, грудью вставая за товарищей по цеху. За что не раз одаривал своим присутствием местное отделение милиции, где громовым голосом выдавал на гора дежурной смене стихи Блока, Маяковского, а также почти что запрещенную, но из оборота не изъятую Цветаеву. Пару раз мне пришлось его оттуда вызволять. Зрелище было эпическое — вся смена слушала его с оторопью и изумлением.

Сейчас у него вид был болезненный — видимо, вчерашний вечер провел в том же ЦДЛ все на той же на Поварской, где вино лилось рекой.

— Ну, товарищ чекист, — буркнул он, поглядев на меня. — Что, потянуло к прекрасному твою зачерствелую душу?

— Потянуло, — усмехнулся я. — Дело к весне идет. Культурное обострение. Везде стихи Хлебникова мерещатся. Но реально вокруг одна лишь публицистика.

— Знаем мы ваши обострения. Все контрреволюцию ищете в нашей среде?

— А что, неужели зря стараемся? Нет ее?

— Конечно, зря. Только время тратите. А все проще. Ткни в любую творческую личность — вот тебе и контрреволюция. Человек пишущий внушаем, наивен, инфантилен, живет эмоциями и идет у всех на поводу, при этом ненавидит любую власть, считая, что достоин полной свободы во всем, хоть в том, чтобы ходить на голове. А потому воспринимать всерьез то, что говорят писатели на своих междусобойчиках, смешно. Это уже и на самом верху поняли.

— Ну да, трепите языком, что ни попадя. Других за такое ссылают за Можай. А вам прощают любое непечатное слово. Главное, чтобы печатное было идейно выверено и работало на благо страны.

— Вот именно! А то давно Союз писателей на Колыму переехал бы в полном составе. Интеллигенция, — неожиданно досадливо процедил он.

— А ты кто, мой дорогой профессор?

— Как говорил мой знакомый Лева Гумилев, сын великих поэтов и сам знатный мыслитель, сгоряча вами обиженный: «Ну какой же я интеллигент. У меня профессия есть».

— Вот твоя профессия нам и нужна.

— Все загадочнее. Не ходи кругами, товарищ майор.

— Самуил Полесский. Не был знаком с таким?

— Не был. Но весьма и весьма наслышан. — Листратов задумался лишь на миг. Поморщился. И выдал с четкостью арифмометра, выдающего итог арифметических вычислений: — Самуил Сафонович Полесский. Родился, кажется, в 1885 году в Финляндии. Автор полусотни эссе и парочки то ли литературных, то ли философских книг. Личность странная — и это мягко сказано! Активное участие в революционном движении. Погиб в 1929 году в заштатном городишке Поволжья.