Книга Кодекс Охотника #37, страница 76 – Юрий Винокуров, Олег Сапфир

Дочь величайшей ведьмы Многомерной Вселенной, Каринтия, ступила на первую ступень.

Кость на её шее скрипнула. Ошейник — белый, с внутренними шипами, завязанный не на плоть, на душу — ожил и потянул обратно. Он не пускал в чужие миры. Он любил тюрьмы. Он требовал вернуться к её повелителю — Костяному Скульптору.

— Терпи, девочка моя, — шепнула нить, и в шёпоте угадывался голос. Не мягкий — неизбежный. Голос той, кто однажды сказала миру «Вы все прокляты!», и мир послушался.

Моргана держала тропу. Нет, не пальцами. Нет! А своим правом и волей!

С каждым шагом энергия уходила в кость. Не из вен — из истории, буквально из её души. Ошейник пил её прошлое, чтобы у неё не хватило причины дойти. Но Каринтия шла. Восемнадцать лет — смешной возраст для ведьмы. Нелепый для пленницы Костяного Скульптора. Но достаточный, чтобы упрямо не умирать.

Ступени вывели её туда, где заканчивалась дорога и начинался Рубеж — невидимая линия. Многомерная Вселенная огородила Запретный мир от остальных своих владений. Усадьба Сандра не казалась крепостью, но она ею была. Камни здесь помнили клятвы, они были буквально живыми. Даже деревья казались живыми, трепетно прислушиваясь к ночной тишине. А внутри усадьбы спал странный мохнатый зверек — страж, которому не платят.

Струны реальности дрогнули сами по себе — не звук, а знак. В глубине дома ответил тихий отклик — будто где-то на столе перевернулась на другую страницу чёрная книга. Точнее, его проекция, ведь сам гримуар сейчас был у Морганы.

Тот, через который Моргана контролирует нити судьбы всех существ, которые ей интересны. Сейчас черный гримуар был без привязки, пока что… до первой нужной фразы. Всё зависит от поступка Охотника. Отдаст он свой долг — останется свободным, нет — что ж… Значит, его судьба также станет собственностью Черного гримуара.

Каринтия сделала последний шаг — и сам мир ударил по ней! Сразу всеми слоями. Многомерная Вселенная, раздражённая недавними «корректировками», перехватила чужую тропу, скрутила её и попыталась вышвырнуть незваного человека прочь. Директива была проста: не впускать.

— Поздно, — сказал другой голос, не материнский.

Бездна не пришла — вспомнилась. Достаточно одного намёка, чтобы Вселенная передумала злиться. В следующие двести лет здесь уже не поставить полноценный замок. И этой ночи хватит, чтобы один человек дошёл до двери.

Ошейник почувствовал, что теряет связь со своим господином, будучи отрезанным в Запретном мире, и вступил в последнюю битву. Шипы раскрылись, как ртуть, и впились в горло. Не плоть они рвали — саму душу. Попытайся назвать себя — и получишь боль. Попытайся вспомнить мать — и провалишься в черноту. Попытайся позвать — и голос станет чужим.

Каринтия упёрлась ладонями в воздух — там, где Рубеж прятал себя — и сказала не заклинание. Имя.

— Каринтия.

Шипы ухмыльнулись болью. Но имя прозвучало. Мир, как ни странно, любит тех, кто помнит, как их зовут.

Рубеж заговорил первым. Не голосом, правилом: «Кто идёт — с чем? С чужой волей? С проклятием? С долгом?»

Ответила не она. Ответил долг. Старый, сказанный давно, в тех местах, где охотничьи чаши пахнут травами Морганы, а смех Бездны похож на хрустальные колокольчики. «Пропусти»…

Рубеж посоветовался с домом, дом — с книгой, книга — с тем, кто в ней живёт (и кто пока молчит, как полагается хранителю). И распахнулся, как дверь, которой не существует.