Книга Кодекс Охотника # 45, страница 125 – Юрий Винокуров, Олег Сапфир

Очень скоро на ветвях не осталось никого. Только семь свежих наростов на коре и одно очень сытое, очень злое, наполовину сгоревшее дерево, которое перестало орать и стало молча, деловито отращивать потерянное.

— Ну что, — сказал я, убрал наконец телефон и перехватил Аквилу поудобнее. — Оно нажралось, оно сейчас без хозяев, и оно уже второй раз за утро потратило всё, что было. Другого момента не будет. Волк!

— Слушаю, брат!

— Работаем. По корням, к стволу, к сердцевине. Кто последний, тот поц!

Шнырька поднялся воздух, повисел, оценил обстановку и молча ушёл в Тень. Правильно. Не его формат.

— Жечь? — с надеждой спросил Бухич.

— Жги, — разрешил я и тут же, потому что не мог иначе, добавил: — Только аккуратно! Древесина, между прочим, дорогая.

Бухич глянул на меня как на человека, который в горящем доме напоминает про обои. Ничего не сказал. Просто пошёл к ближайшему корню, и корень загорелся раньше, чем он до него дошёл.

НУ, а дальше было мясо.

Никаких хитростей, никаких планов, никаких «а вот если зайти с той стороны». Мы просто пошли на дерево — все, кто был на склоне, и делали то, что умели. Волк со своей десяткой шёл клином по левому корню, рубил побеги, вгонял в древесину артефактные заряды один за другим, и когда я один раз оглянулся, все десять были на ногах, а Бурбулис ещё и матерился в голос, что было хорошим признаком. Бухич просто жёг: корни, ветви, слуг, всё, что было чёрным и шевелилось, и от его огня зараза уходила паром вместе с древесиной, шипя, как сало на сковородке. Древесину было жалко, но я молчал.

Ликвидатор не дрался вообще. Он стоял на месте, чуть выше нас по склону, с закрытыми глазами, и работал там, куда мы не доставали, внизу, в линиях. Я чувствовал, как он находит корни, дошедшие до планеты, по одному, и по одному отрезает их от потока, аккуратно, как ниточку, чтобы ни одна линия не порвалась. Он делал это спокойно и без спешки, и дерево, которое до этого росло, теперь только пыталось удержать свою массу.

А я шёл к стволу.

Смешанной энергией бил через Аквилу и расширял зону поражения Кодексом, как мог, и с каждым шагом древесина умирала, кора трескалась, и там, где кора трескалась, я видел под ней силовые линии к тому, что дерево берегло больше всего.

Наконец я добрался до ствола. Толщиной он был с приличную башню, чёрный, горячий, и когда я ударил в него Аквилой, он не треснул. Он открылся. Кора разошлась сама, как разошлась утром, когда ела богов, и я успел подумать, что это, наверное, приглашение.

Внутри, в тёмной пульсирующей полости, лежала сердцевина.

Именно сердцевина, плотный чёрный ком размером с бочку, от которого во все стороны шли жилы, и в этом коме, я это чувствовал, сидело всё, чем дерево было. Память старой коры, чужие сердца, семь богов, восемь, если считать первого… Дёрни это, и дерево умрёт целиком, сколько бы корней у него ни осталось в горе.

— Сандр! — крикнул сзади Ликвидатор. — Отрезал последний! От планеты я его отключил! Кончай его!

— Ага!

Я перехватил Аквилу двумя руками, поднял над головой, энергия пошла по клинку широкой полосой, и сердцевина передо мной сжалась, как сжимается тварь, которая всё поняла…

И в этот момент у меня в нагрудном кармане ожила пластинка.

Ключ Михаэля, моя половинка семейной связки. Без звонка и без голоса, просто ровное тепло сквозь три слоя доспеха, которое означало ровно одно: мне звонит моя Анечка.