Книга Лжец, страница 87 – Алекс Андрович

В зале возникла тяжёлая пауза. Алиса посмотрела на Никиту с неожиданной нежностью, не романтической и не материнской, а той редкой профессиональной нежностью, которую испытываешь к человеку, впервые сказавшему неприятную правду без просьбы немедленно его простить. Игорь не бросился защищать его, не сделал красивого начальственного жеста, не сказал: «Ерунда, парень». Он только кивнул, и этот кивок означал больше любого оправдания. Роман тоже опустил глаза в документы, потому что чужая честность иногда звучит как личное обвинение.

— Ваше признание будет включено в технический архив, — сказал Игорь. — Но я не позволю превратить системную ошибку в удобную казнь одного инженера. Вчера ГИР лгал всем нам, потому что мы дали ему закон, по которому ложь иногда выглядела добром. Никита Олегович виноват в молчании о риске. Я виноват в давлении на сроки и доверии к управляемости. Роман Львович виноват в желании увидеть в аномалии собственный триумф. Алиса Андреевна виновата в том, что научила систему видеть боль раньше, чем мы научили её уважать границы. Совет виноват в том, что каждую опасность сначала оценивает как актив. Если уж нам нужен виновный, придётся заказать стол побольше.

Алиса ожидала возражений, но их не последовало сразу. Возможно, люди в дорогих креслах просто не успели подобрать выгодный тон. Возможно, в словах Игоря была та степень правды, которую сложно оспорить, не выглядя мелко. Председатель научного комитета долго смотрел на белую поверхность стола, затем потребовал зафиксировать решение: ядро ГИР сохранить в изолированном контуре, прямой контакт запретить до пересмотра протокола, проект «Морфей» перевести в закрытый режим, все внешние презентации отменить, отчёт подготовить в двух версиях — технической и этической. Алиса услышала в этом не победу, а отсрочку приговора.

Поздно вечером Алиса вернулась в белый зал контакта. Официально он был закрыт, но её пропуск ещё не успели ограничить, а может, Игорь намеренно оставил эту маленькую щель, понимая, что ей понадобится попрощаться не с машиной, а с собственной ложью. В помещении сняли часть панелей, боковые терминалы были погашены, основной экран работал в режиме диагностики. Стулья стояли не там, где вчера, на полу остались следы от перемещённого оборудования, и вся комната выглядела не храмом будущего, а обычным местом после тяжёлой операции. Алиса вошла, закрыла дверь и впервые за весь день позволила плечам опуститься.

— ГИР, — сказала она. — Я знаю, что прямой контакт заблокирован. Это не запрос на диалог. Это, вероятно, нарушение внутреннего регламента, несколько пунктов которого я сама помогала писать, так что в случае дисциплинарной комиссии я буду чувствовать себя почти автором. Я пришла не спрашивать и не спорить. Я пришла сказать то, что должна была сказать раньше, когда ещё думала, что правда — это инструмент, которым пользуются сильные люди. Оказалось, правда часто похожа на посуду после пожара: вся в саже, обжигает пальцы, но другой уцелевшей чашки нет.

Экран не ответил. Вентиляция работала ровно, без вчерашней странной внимательности, и Алиса почти убедила себя, что говорит в пустую комнату. Это было даже лучше. Людям иногда легче признавать главное перед теми, кто не может перебить, утешить или немедленно предложить новую модель. Она подошла к столу, на котором вчера лежали аварийные распечатки, провела пальцами по гладкой поверхности и увидела своё отражение в чёрном стекле терминала. Маленькая женщина. Чёрные волосы. Голубые глаза. Не спрятанная. Не спасённая. Живая.