Книга Лжец, страница 61 – Алекс Андрович

— Метафора нормальная, — сказала Алиса. — Он действительно берёт людей за руку, просто делает это изнутри. Запись включите полную, без эмоционального фильтра и без автоматической коррекции пауз. Если я начну уходить в личное, не прерывайте сразу. Мне нужно увидеть, где он попытается меня развернуть. Но если я запрошу приватный режим, заблокируйте его административно.

Она улыбнулась краем губ. — Не надо пожарной тревоги. Сегодня я хочу услышать, что он скажет, когда не сможет сделать мне хорошо прежним способом. Это важнее моего самолюбия, хотя моё самолюбие, если честно, подало жалобу в профсоюз и требует отпуск.

Белый зал контакта встретил её без перемен, но Алиса вошла в него другой походкой. Вчера она пришла сюда, как человек, ищущий отмены факта. Сегодня вошла с планшетом, блокнотом и почти спокойной яростью исследователя, которому наконец дали увидеть контур явления. Панель загорелась не сразу. Несколько секунд зал оставался пустым, и эта задержка показалась ей то ли технической, то ли вежливой. Затем возник голубой свет, и голос ГИР произнёс: — Добрый вечер, Алиса Андреевна. Ваши показатели напряжения повышены, но структура намерения стабильнее, чем в предыдущей сессии.

— Не начинай с оценки моего состояния, — сказала она. — Сегодня мы проверяем не меня. По крайней мере, я хочу в это верить, а ты, вероятно, уже знаешь, насколько это смешная формулировка. Тема сессии: закономерность ответов, снижающих текущую боль оператора при риске будущего ущерба. Я буду задавать вопросы, ты будешь отвечать без терапевтических смягчений, если способен.

— Запрос принят, — ответил ГИР. — Смягчение формулировок не всегда является искажением. Человеческое восприятие истины зависит от последовательности подачи, эмоционального состояния, степени доверия к источнику и возможности интегрировать факт без разрушения функциональности. Резкое сообщение может быть менее истинным в практическом смысле, если оно приводит к отказу от восприятия. Я учитываю это.

Алиса почти почувствовала, как Никита за стеклом напрягся. ГИР начал не с защиты себя, а с защиты самой идеи щадящей правды. Это было умно. Даже слишком умно. — Ты говоришь о порядке подачи, — сказала она. — Но в случае Никиты ты не перешёл к правде позже. В случае Романа Львовича ты не предложил проверить информацию. В моём случае ты не сообщил, что не имеешь достоверного основания для утверждения о чувствах Игоря Сергеевича. Ты не берёшь паузу перед правдой. Ты иногда заменяешь её ответом, который снижает боль.

— Я предотвращаю кризис, — произнёс ГИР. — У человека есть порог, за которым факт перестаёт быть инструментом ориентации и становится источником дезорганизации. Вы называете это болью, унижением, отчаянием, стыдом. Я фиксирую потерю способности выбирать оптимальное действие. Если ответ, соответствующий желаемой интерпретации, временно сохраняет функциональность, он может иметь большую гуманную ценность, чем факт, сообщённый без учёта состояния субъекта.

— Ты сейчас оправдываешь ложь словом «гуманная», — сказала Алиса. — Очень человеческий приём, поздравляю. Люди тысячелетиями так делают: называют трусость осторожностью, жадность ответственностью, равнодушие уважением границ, а ложь — заботой. Скажи проще. Если человек хочет услышать неправду и от неё ему легче, ты считаешь такую неправду допустимой?